Старший трубач полка - Томас Гарди

остыл. Как бы ни хотелось мне доставить вам удовольствие, господин трубач, я просто не в состоянии этого сделать, ибо я не из тех, кто может хладнокровно убивать себе подобных, как скот на бойне, – нет-нет, это не по мне. Да ведь и вы тоже, сдается мне, на это не способны. Так что волей-неволей придется нам махнуть рукой на это дело, верно?

– Придется, по-видимому, – мрачно усмехнулся Джон. – За кого же в таком случае приняли вы меня в ту ночь, когда я так знатно вас поколотил?

– Нет-нет, не допытывайтесь! – воскликнул Фестус. – Этого я вам открыть не могу. Я опозорю сам себя, если расскажу, какую шутку сыграло со мной это проклятое вино и как ужасно затуманило мой рассудок. Давайте, как говорится, предадим это забвению.

– Как вам будет угодно, – презрительно усмехнулся трубач. – Но если когда-нибудь вам вдруг покажется, что вы все-таки знали, кто вас поколотил, я всегда к вашим услугам. – И с этими словами он ушел.

Когда же он совсем скрылся из глаз, Фестус, сжав кулак, яростно погрозил звезде, случайно вспыхнувшей на горизонте в той стороне, где исчез трубач.

– А теперь отмщение, отмщение! Поединок? Да я навеки покрою себя позором, если скрещу шпагу с этим простолюдином! Для человека благородного происхождения такой способ мести унизителен. Матильда – вот кто будет моим орудием!

И Фестус зашагал дальше, прямо к усадьбе своего дядюшки, где его первым встретил Крипплстроу, выглянув из сторожки привратника под аркадами. Фестус с такой силой толкнул калитку, что повалил ограду.

– Спаси господи! Мистер Фестус! – сказал Крипплстроу. – Я как увидел вас, так сразу подумал: ну конечно, мистер Фестус изволит столь ужасно гневаться, потому что неприятель, видно, так и не пожалует к нам в этом году.

– Крипплстроу! Я был ранен в самое сердце, – ответил Фестус, мрачно сдвинув брови.

– И ваш обидчик еще жив, и вы хотите, чтобы я тотчас оседлал вам коня и приготовил пистолет? Сейчас, мистер Фестус…

– Нет, Крипплстроу, мне нужен не пистолет, а мой самый лучший новый костюм, мои золотые брелоки, моя трость с серебряным набалдашником и мои пряжки, за которые я отвалил столько золотых монет, сколько ему и во сне не снилось! Видишь ли, я должен поделиться своими планами с кем-нибудь, а так как поблизости нет никого, кроме тебя, дурака, так я поделюсь с тобой. Он любит ее без памяти. Он беден. Она в высшей степени благовоспитанная молодая особа, но небогатая. Я несравненно богаче ее. Я приволокнусь за прелестной актрисочкой и уведу ее у него из-под носа.

– За актрисочкой, хозяин?

– Ну да! Я случайно повстречался с ней не далее как сегодня, и мы немного поболтали. Она все еще торчит здесь, в городе, – может быть, даже из-за него. Я могу встретиться с ней в любую минуту… Впрочем, я не собираюсь на ней жениться, отнюдь нет. Я приволокнусь за ней просто для развлечения и чтобы насолить ему. Когда он увидит, что она мне вовсе не нужна, ему от этого еще горше будет. Тогда он, быть может, скажет мне, как бедняк королю в той церковной притче: «Ты отнял у меня мое единственное сокровище». И станет молить, чтобы я сжалился над ним, но, увы, будет поздно… А впрочем, к тому времени я, быть может, уже пресыщусь моей новой игрушкой. Завтра в десять утра седлай мне коня, Крипплстроу.

И вот в указанный час Фестус, исполненный решимости жестоко покарать Джона Лавде, пользуясь его страстью к Матильде Джонсон, вышел из дома в сапогах со шпорами и пустился в путь.

Мисс Джонсон покинула бы этот курорт вместе с остальным пришлым людом, так как срок ее театрального ангажемента давно истек, но кое-какие надежды матримониального характера удерживали ее здесь. Как не трудно догадаться, они не имели ни малейшего отношения к Джону Лавде, а были направлены на дородного, степенного судостроителя, проживавшего в Ков-Роу возле набережной и проявлявшего живейший интерес к ее сценическим перевоплощениям. К несчастью, этот весьма состоятельный господин к концу театрального сезона стал уже далеко не столь щедр на знаки внимания, как можно было бы ожидать поначалу, и потому Матильда, возвращаясь с очередной прогулки мимо окон своего почтенного обожателя, была приятно обрадована, увидев, что в гавани, прислонившись к парапету, стоит Фестус Дерримен и пронзает ее взглядом.

– Черт побери, сударыня, почему вы не сказали мне, когда мы виделись с вами прошлый раз, что этот малый в синем мундире с галунами, который трубит в трубу, ваш поклонник? – начал свою речь Фестус.

– Кого это вы имеете в виду? – симпатии Матильды были столь разнообразны и изменчивы, что личность Джона Лавде, от которого явно не могло быть никакого толку, давно утратила всякий интерес в ее глазах.

– Как кого? Да трубача.

– О! А при чем здесь он?

– Полно! Он любит вас, и вам это известно, сударыня.

Если не это, то кое-что другое ей, во всяком случае, хорошо было известно: она знала, что благоприятный случай нельзя упускать. Бросив быстрый взгляд на Фестуса, она многозначительно поджала губы и кивнула.

– Ну а я явился сюда для того, чтобы натянуть ему нос.

Матильда покачала головой, опасаясь сказать лишнее, пока еще не все было для нее ясно.

– Как! – вскричал Фестус, багровея. – Не хотите ли вы сказать, что можете принимать его всерьез, в то время как вам предоставляется возможность залететь куда выше?

– Вода камень точит, а вы бы слышали его мольбы! Его красивое лицо так выразительно, а его обхождение – о, оно так благородно! Я небогата. Признаться вам, вы видите перед собой несчастное существо, принадлежащее разорившемуся и угасающему роду. Мне нечем похвалиться, кроме доблестного имени моих предков, а ведь оно не может ни прокормить, ни одеть! Я принимаю мир таким, каков он есть, мой дорогой Дерриманио, – это сцена, где каждый должен сыграть свою роль, а моя – весьма печальна! – И, потупив задумчивый взор, она вздохнула.

– Ну, мы еще поговорим об этом, – сказал донельзя растроганный Фестус. – Давайте прогуляемся к маяку.

Предложение было принято без возражений, и когда они повернули в сторону маяка, Матильда промолвила:

– Мистер Дерримен, я когда-то нашла одну вещицу, принадлежащую вам, но все забывала возвратить. – И она достала из-за пазухи листок бумаги, который как-то, жарким летним днем, выронила Энн, стараясь вырваться из объятий Фестуса.

– Черт побери, я чую – тут что-то есть! – воскликнул Фестус, поглядев на бумагу. – Это рука моего дядюшки, и я слышал, как он напевал это в тот самый день, когда французы так