Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

И было мне у них счастье. Жизнь била ключом. После непременной каши на завтрак мы обычно садились играть в подкидного или в домино. Карт в руки мне не давали по малолетству, но я, как мог, болел за игроков, старательно повторяя за ними: «Дурак ты, Ванька, – надо было с треф зайти» или «Эх, Маруська, ну что вы, курские, против серпуховских…». На этих словах обычно случался полный «Ванькин» проигрыш, и он должен был лезть под стол кукарекать. С этим было строго. Дед кряхтел, злился, жаловался на судьбу ветерана Отечественной войны – и переводил стрелки на меня. «Марусь, а Марусь, пусть Минька слазит, ему и нагибаться ни к чему». Бабушка этих подмен не одобряла. «Мне зачем ребенка доверили? Чтоб он под столом за тебя, олуха царя небесного, кукарекал?» А я тем временем уже с удовольствием лез, вернее, шел пешком, и кукарекал и даже мяукал сверх программы, пока меня не вытаскивали из‑под стола чуть не за ухо.

Не будем, однако, отклоняться от основной темы. Да, тему‑то я и не обозначил! А тема будет такая: моя первая рюмка водки. Дедушка Ваня, как я уже сказал, был ветеран. Воевал он недолго – в первом же бою (а так случилось, что первый бой его пришелся на танковую атаку немцев на Курской дуге) оторвало ему полноги. Вот так она и закончилась, его война. На праздники Победы исправно получал Иван Максимыч продовольственные заказы и приглашения выступить в школе, ну и медали юбилейные, когда случались юбилеи. Отмечали праздники, как водится, за накрытым столом. Само собой, и меня за стол сажали. Мама, по причине работы в милиции, вечно находилась «в праздничном усилении», а папа, пока мама не вернулась, отпускал меня праздновать, тем более что за мной по такому случаю приходили и дедушка Ваня, и бабушка Маруся, и их дочка Лариска, работавшая с папой на одном заводе. Так что я умудрялся праздновать два раза на дню.

Ну а стол уже ломился от закуски. Закуской называли любые блюда, если в центре стола стояла бутылка «белого вина» (так нянька называла водку). Первый тост был за Победу. Всем наливали по граненому «лафитничку», а мне сладкого чаю в такую же посуду. И мы чокались. Дедушка Ваня чокался осторожно, поскольку его стакан был налит до краев, Лариска с бабушкой – «вежливо», а я – бесшабашно, поскольку любил звон «бокалов, содвинутых разом», да и чай свой пролить не боялся. Потом все аккуратно занюхивали водку (а кто и чай) черным хлебом и налегали на квашеную капусту, соленые грибы и кильку в кольцах репчатого лука. Через тот самый временной промежуток, который, как известно, должен быть небольшим, наливали по второй и поминали тех, кто не вернулся. Нянька моя тихо перечисляла всех своих, не переживших ту войну, в том числе и моего дедушку Мишу, маминого отца, погибшего в сорок первом под Черниговом.

Однажды мне, как обычно, налили чаю – и тут вдруг Лариска возьми да и брякни:

– Ма, ну что мы Миньке все чай‑то наливаем, как неродному! У людей праздник, а у ребенка хрен пойми…

– Разбежалась, как же! Малому четыре года, а ты его спаивать удумала? Перед родителями ты будешь ответ держать, свиристель?!

– Мать, ну ведь праздник же какой, – сказал дедушка Ваня. – Не октябрьская. И деда его поминаем. Хоть капни ему в чай‑то.

– Ну вы точно оба малахольные. Вы мне здесь душу мотать, в честь праздничка, собрались, я вас спрашиваю?!

И в этот критический момент я пустил слезу. Крупную‑прекрупную. Как настоящий крокодил бесстыдного мужского пола. И отодвинул свой стакан с чаем. А точнее сказать, придвинул к бутылке. Баба Маруся охнула, раскрыла рот… потом закрыла, слабо махнула рукой и почти прошептала:

– Да вы, как я погляжу, сговорились? Черти окаянные… Ну, накапай ему, отец. Дай я ему еще сахарку подсыплю, чтоб не так горько было. Супчиком заест, проспится, а там и родителям отдадим.

Как же я тщательно занюхивал! И носом, и судорожно открытым ртом, и, кажется, даже ушами. Суп я доесть не смог, хотя поначалу вовсю размахивал ложкой. Как‑то сразу потеплело, расплылось и закружилось. Упасть лицом в тарелку мне не дали – вывели из‑за стола, умыли и уложили спать.

Я проспал и чай с плюшками, и праздничную игру в подкидного, и обычную перебранку по поводу очередного проигрыша дедушки Вани. Как к подъезду подъехала мама с праздничного дежурства на лихом милицейском воронке, я тоже не слышал.

Мама позвонила, и ей открыла нянька. После взаимных поздравлений с праздником мама спросила:

– Где Мишка? Почему не встречает? Небось от подкидного оторваться не может?

– Спит он, Михална. Умаялся. Дай дитю протр… выспаться. Я приведу его.

– Да ладно, – сказала мама, – ничего страшного, сейчас разбудим.

Ее провели в комнату, где я спал на сундуке, в котором хранилось Ларискино приданое на случай возможного замужества. Стала меня мама будить. Я мычал, отпихивал мать руками и отворачивался к стенке. Мама начинала терять терпение. Тут на сцену выступил дедушка Ваня:

– Ты это, Михална, не серчай… мы люди простые, ну и праздник опять же. Такой, значит, праздник. Ну, сама понимаешь… выпимши он. Дай ему проспаться. Вот. А как он очувствуется – так мы его тебе…

Домой меня привели, когда уже начало темнеть. С большим пакетом пирогов с капустой, плюшек и банкой соленых помидоров.

Больше я не пил аж до шестого класса, пока не пошел на день рождения к своему однокласснику Вовке Дьячкову, где его мать здорово напоила нас домашним вином из черной смородины. Помню, что мой совершенно не пьющий отец сказал тогда, обращаясь к маме:

– Нет, ну ты посмотри, куда он катится?! Сначала на праздник Победы набрался, теперь день рождения одноклассника, скоро и без повода начнет закладывать за галстук!

Я представил себе, как буду закладывать за свой единственный пионерский галстук, и промолчал.

Луковка нежно‑зеленого цвета

В Ростове Великом про эти события и не помнит, считай, никто, да и немудрено – больше полусотни лет прошло. Документов, можно сказать, никаких не осталось, кроме одной бумажки в архивах ростовского райкома партии, которого теперь уже нет, а может, и вовсе не было. Говорили‑то разное, но веры этим разговорам нет. У нас и соврут – недорого возьмут.

В пятидесятых годах в Ростове даже и в кремле были коммуналки и гусей с козами пасли, а уж за кремлевской стеной… В этой маленькой, приземистой церкви на краю города еще с конца двадцатых квартировала