Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

Т. ИЛАТОВСКАЯ

ЗАПОВЕДЬ ГИППОКРАТА

*

М., Издательство «Знание», 1967

Крылатая медицина

В багряном свете зари напряженно искрились истребители. Казалось, машины не стоят, а по-орлиному неуклюже и гордо расхаживают по огромному полю, чуть распустив в нетерпении крылья.

— Ну, мне пора, — сказал мой собеседник, — еще ведь надо переодеться...

Через несколько минут они шагали вдвоем по се-. рым плитам аэродрома, большие и неловкие в высотных костюмах.

Самолет жадно кинулся вверх.

— Два g, три g — машинально считала я и подумала, что Георгий, мой недавний собеседник, сейчас, наверное, включает свои медицинские приборы. Он авиационный врач, специалист по перегрузкам. Понадобилась человечеству к такая профессия. Уже давно, лет сто назад. Нет, пожалуй, меньше...

Разве скажешь сейчас, кто первый, в обиде на себя и бога, исступленно крикнул в небо: «Хочу летать!» Наверняка еще пещерный человек дремуче и яростно завидовал звероящеру, реявшему над плаунами. Потом появились легенды о ковре-самолете, о летающем Вишну, о птицеподобных народах. «Высь небес испытал храбрый Дедал, крылья себе привязав — дар не людей, но птиц... Нет для смертного трудных дел, нас к самим небесам гонит безумие...», — так воспоет Гораций легендарный полет Дедала и Икара. Но пройдет еще много веков, прежде чем барельеф крылатого Дедала на флорентийской колокольне поразит юношу да Винчи и он, забыв на мольберте юных мадонн, создаст чертеж первого в мире летательного аппарата — геликоптера.

И еще понадобится три века, чтобы полуграмотный рязанский летописец, засветив сальный огарок, написал: «1731 года в Рязане при воеводе подъячий нерехтец Крякутной фурвин зделал, как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю, сел в нее и нечистая сила подняла его выше березы и после ударила о колокольню, но он уцепился за веревку, чем звонят, и остался тако жив. Его хотели закопать живого в землю или сжечь, но потом выгнали из города, и он ушел в Москву»... По разбитой обозами дороге плетется в белокаменную преданный анафеме первый на земле воздухоплаватель. А во Франции еще и не помышляют об открытии братьев Монгольфье, которым пять десятилетий спустя летающий шар принесет бессмертие.

Шар Монгольфье откроет человечеству небо. Человек обретет то, к чему стремился, — ощущение своего могущества.

Это чувство омрачили два известных ученых— Глешер и Коксвелл. Вернувшись из полета, они сообщили, что на большой высоте вдруг стали терять сознание и только случайность спасла их от смерти.

Так со светлым ощущением неба связалось предчувствие неведомой болезни, подстерегающей человека наверху. Возникла и формула, сильно отдающая фатализмом: «Всякий прогресс оплачивается: человек платит дань за каждый свой подвиг».

В эти годы, чуждый всякому фатализму, под герметический стальной колокол вошел профессор Сорбонны Поль Бэр — бывший инженер, бывший юрист и наконец врач. Его ассистенты выкачали из-под колокола воздух. «Я прощу обратить внимание на дрожание мышц и чувство умственного расслабления, которое появляется у меня при уменьшении давления до 420 миллиметров, что соответствует давлению атмосферы на вершине горы Монблан; в это время я был не в состоянии с карандашом в руках умножить 28 на 3», — отметил Бэр. И, уже теряя сознание, он поднес к лицу трубку от кислородного баллона.

«Болезнь неба» ретировалась от нескольких глотков кислорода. Любителям мистической романтики не очень хотелось этому верить. Тогда в лабораторию врача пришли Сивель и Кроче-Спинелли, известные естествоиспытатели. Они убедились на себе в правильности выводов Бэра, не предчувствуя, впрочем, что вскоре им предстоит подтвердить эти выводы... своей смертью.

Ясным апрельским утром 1875 года в небо поднялся воздушный шар «Зенит». В его корзине расположились Кроче-Спинелли, Сивель и опытный пилот профессор Тиссандье. С ними были приборы для измерения давления, температуры и влажности воздуха. «В час двадцать минут, — . записал Тиссандье, — я. действительно дышал смесью воздуха и кислорода и находился на высоте 7000 метров. Я чувствовал, как все мое существо, уже угнетенное, сразу ожило под влиянием этого укрепляющего средства...»

Но, увлеченные своими наблюдениями, потрясенные красотой пронизанных солнцем перистых облаков, хозяева «Зенита» забыли о наставлениях Поля Бэра. Кислородные мешки оставались почти нетронутыми. Причина этой легкомысленной забывчивости крылась й в чистой физиологии. «Когда вы приближаетесь к высоте 7500 метров, — писал Тиссандье, — тело и дух как-то постепенно, мало-помалу и совсем незаметно для вас... начинают слабеть. Вы не испытываете никакого страдания; наоборот, вы чувствуете даже какое-то внутреннее довольство... Наступает то самое «опьянение высотой», которое нередко приводит к обмороку и смерти. Так случилось с экипажем «Зенита». Лишенный управления, шар долго парил на огромной высоте, пока, очнувшись на несколько секунд, Тиссандье не дотянулся до клапанной веревки. Когда «Зенит» коснулся земли, Кроче-Спинелли и Сивель были уже мертвы. Тиссандье чудом уцелел, но мало что мог припомнить из второй половины их полета.

Весть о трагедии, разыгравшейся в окрестностях Парижа, облетела весь мир. «Эти борцы науки своею смертью указали опасность подобных путешествий, чтобы другие научились вернее предвидеть эти опасности и избегать их», — писала одна из парижских газет.

Предвидеть опасности, подстерегающие человека в небе, очевидно, мог только врач. Но тогда об этом мало думали. Время «крылатой медицины» не настало.

После трагического полета «Зенита» в штурме неба иступило затишье. Впрочем, ненадолго. Снова поднялись ввысь шары воздухоплавателей, чтобы наблюдать, наслаждаться полетом и чтобы однажды под Петербургом, разбежавшись по нагретой солнцем деревянной дорожке, оторвался от земли первый в мире самолет.

Потом... Потом время бешено ускорило свой бег. Колоссальный рывок От допотопных «фарманов» до космических кораблей уложился в неправдоподобно короткий срок — полвека. И в этот же миг успела возникнуть, стать зрелой, расцвести «крылатая медицина».

«Волга» несется обратно в Москву. Не глядя, можно сказать, что на спидометре больше ста: нас прижимает к шоссе.

— Кого же все-таки, — повторяю я, — можно считать первым советским авиаврачом?

— Первым?.. Конечно, Минца.

Георгию не хочется расставаться с вынесенными из полета вопросами, но сразу их все равно не решишь. И он, смирясь, отвечает на мои настойчивые «кто» и «почему».

Да, Минцу было трудно, пожалуй, труднее, Нем другим. Вскоре после революции в крошечном домике, затерянном на одной из аллей Петровского парка, он отвоевал небольшую комнату под лабораторию.