Илатовская Т. - Заповедь Гиппократа - Тамара Александровна Илатовская

В погнутой от удара о землю гондоле среди обломков приборов члены комиссии обнаружили обледеневшие комки бумаги. Это оказались записи Васенко. Последняя из них была сделана в 16 часов 14 минут, на высоте 12000 метров. Часы Васенко, найденные в гондоле, остановились на 16 часах 23 минутах. Значит, за девять минут до катастрофы экипаж еще был жив и здоров и, вероятно, не подозревал об опасности.

Тщательное изучение записей помогло найти истинную причину гибели стратостата.

На высоте 18 000 метров газ, нагретый солнцем, полностью занял оболочку стратостата. Чтобы подняться выше, Федосеенко сбросил балласт. Записи подтверждают, что «Осоавиахим-1» достиг неслыханной высоты — 22 000 метров. Но отважная тройка не учла, что газ, не находя больше места для расширения, стал стравливаться в пространство. Когда же стратостат пошел на снижение, солнце уже было низко, от холода оставшийся газ сжался, и гондола стала стремительно падать,

Потом за изучение записей Васенко засели врачи. И еще раз подтвердилось, что экипаж стратостата чувствовал себя хорошо. Ленинградские врачи справились со своей задачей.

Так порой полеты, закончившиеся трагически, все же становятся победой, еще одним шагом вперед.

*

— Стрельцов погиб на войне? — спросила я Георгия.

— Нет, в войну он еще здорово повоевал своими книжками по летной гигиене. Их знали назубок все летчики...

Вскоре после войны во время очередного приступа диабета Стрельцов ввел себе слишком большую дозу инсулина. В госпитале молодой дежурный врач от волнения не разобрался, в чем дело, и ввел еще одну дозу...

— Только вы не подумайте, — прибавил Георгий, — что в нашей медицине много трагедий. Просто горе запоминается острее. А вообще наша наука — самая радостная, ведь мы имеем дело с самыми здоровыми людьми...

Машина резко затормозила перед легкой железной оградой. За ней, припорошенный снегом, жил маленький городок. По его улочкам то и дело быстро проходили военные в белых халатах. Здесь было много зеленых петлиц с золоченой чашей и змейкой и, пожалуй, не меньше петлиц голубых с крохотной тенью крыльев.

Я вспомнила комнатку-лабораторию Минца и невольно улыбнулась.

— Так вы пойдете или нет? — спросил Георгий. Нетерпение уже захлестывало его, он рвался в лабораторию — проанализировать результаты полета.

— Да, конечно, — сказала я неуверенно. «С чего же начать-то в этой махине?» — растерянно билось в голове.

— В авиационной медицине есть несколько главных линий, — наставительно сказал Георгий. — Вот и держитесь за них, как... как за парашютные стропы. — И он усмехнулся своему сравнению.

*

У пульта барокамеры трое. За толстым окном иллюминатора замер в ожидании пилот. Лицо его спокойно, приборы задумчиво пишут ровный, чуть убыстренный ритм его жизни.

— Вы готовы? — в третий раз спрашивает высокий худощавый грузин и нервно прохаживается, поглядывая на приборы».

Вряд ли он что-нибудь видит. Взгляд его там, в барокамере, где через мгновение развернется космическая пустота. Это будет только мгновение. Но то самое, что отделяет жизнь от смерти.

— У него пульс восемьдесят, а? — вдруг с натянутым смехом восклицает врач-грузин. — А у меня, подумайте, сто пятьдесят — совсем птичий пульс! — И он размашисто вытирает платком разом вспотевшее лицо.

— Можно начинать? — тихо спрашивает ассистент.

— Подожди! Костюм ты сам проверял?

Потом врач садится верхом на стул и внимательно смотрит в иллюминатор: «Ну как, генацвале, выдержишь?» И летчик улыбается краешком губ: «Нормально» что уж, валяйте!»

— Готовиться! — говорит врач и называет жесткие параметры, от которых у ассистентов екает сердце.

Потом в барокамере на секунду стекленеют глаза летчика и набухают кисти рук, не прикрытые костюмом. Вокруг вакуум тридцатикилометровой высоты, вакуум, в котором кипит кровь, кипит любая жидкость незащищенного организма.

— Спуск! — кричит врач, но автоматы уже сделали свое дело.

Замирают стрелки приборов. А экспериментаторы устремляются в барокамеру, чтобы осмотреть и расспросить летчика.

*

Еще иезуит Акоста, сопровождавший испанскую армию в южных Кордильерах, заметил, что воздух в высоких горах «разведенный и слабый». Первые альпинисты, устремившиеся на штурм гималайских вершин, где-то на седьмом километре теряли чувство пропорций, их терзали галлюцинации, головокружение, тошнота, некоторых охватывало возбуждение. Это была горная болезнь — кислородное голодание.

Бэр предложил кислородный мешок.

Однако открытая Бэром кислородная защита оказалась далеко не всесильной. Долгое время ни один летчик, вооруженный кислородным прибором, не мог пересечь «заколдованную черту» — 11 000 метров. Смельчаки платили жизнью. за дерзкую попытку преодолеть «дьявольский рубеж». Врачи поначалу терялись в догадках, потом раскинули сеть сложных логических заключений. Так в трактат о воздушной болезни попало строительство огромного моста в городе Сан-Луи. Десятая часть рабочих, закладывавших подводный фундамент этого моста, погибла от мучительной и быстрой болезни. Перед смертью люди жаловались на жжение и нестерпимую боль в суставах. Врачи установили «кессонную болезнь»: экономя время, рабочих слишком быстро поднимали из высокого давления в обычное.

Многие моряки видели чудовищно раздутые тела глубоководных рыб, поднятых на палубу парохода. «Фокус» объясняется просто: на глубине рыбину сжимает километровая толща океанской воды. Когда же гигантский пресс перестает действовать, газы крови и тела расширяются в несколько раз.

Человек живет на дне воздушного океана. Самолет выбрасывает его со дна на двенадцатикилометровую высоту, где давление в пять с половиной раз меньше обычного. Кислородный прибор не может спасти от смертельного перепада давления. Вот почему одиннадцатикилометровый рубеж так долго оставался невзятым.

На кинопленке крыса. «Полет» проходит в обычной барокамере. Легкий шум компрессоров — и высота 5000 метров. Крыса преспокойно разгуливает по камере, обнюхивает разные предметы, ест. Еще два километра вверх — усатая хозяйка барокамеры мечется в поисках спасения; 10 000 метров — крыса в судорогах валится на пол; еще километр — смерть. А вот другая пленка. Крыса суетится в барокамере. Обычные хлопоты обычной крысы о пропитании и жилье. Мгновенный скачок вверх до 20000 метров — перед нами не крыса, а скорее кролик. Большое белое существо со вздернутой дыбом шерсткой. Но это все же крыса, только «кипящая». Да-да, в вакууме в живом организме кипит и испаряется межклеточная жидкость. Потом, когда крысу вскроют, в кровеносных сосудах и сердце обнаружат газовые пузырьки.

Чтобы защититься от «вакуума мирового пространства», Поль Бэр и Д. И. Менделеев почти одновременно и совершенно независимо друг от друга предложили герметическую кабину. Ее первое описание составил не инженер, а врач.

Поначалу пилоты невзлюбили «закупоренную коробку». Она несла с собой одни несчастья. Первая попытка испытателя-американца закончилась бесславно. При взлете альтиметр показал 2000 метров ниже уровня моря: компрессор накачал кабину, как мяч. От его усиленной работы температура подскочила до