Вторая жизнь графини, или снова свекровь - Анастасия Александровна Гудкова

Анастасия Гудкова, Юки

Вторая жизнь графини, или снова свекровь

Пролог

Я снова оказалась в конюшне. В месте, где вонь была такой, что закладывало ноздри, а под ногами хлюпало так, будто кто-то выплеснул ведро тролльей каши. Как графиня, я, конечно, могла бы послать слугу разобраться, но, увы, мои нервы были не в состоянии доверить важнейшее дело уборки навоза кому попало.

Сырая солома, навоз, пот лошадей… и никакой тебе магии, которая могла бы хотя бы немного всё это нивелировать. Только вилы, лопаты, ведра, и два бледных конюха, явно сожалеющих, что не сбежали из поместья.

Я стояла в дверях, поджав губы, и смотрела на весь этот беспорядок. Раньше, в моей прежней жизни, я бы просто вызвала уборщицу — и всё. А здесь? Здесь даже проклятой швабры никто не изобрёл.

— Почему здесь так воняет?! — воскликнула я, обращаясь к небу, судьбе, что забросила меня в этот мир, и прочим высшим силам. — И где, черт возьми, тот, который должен следить за порядком?

Ответ пришёл быстро — в виде самой ходячей невозмутимости, какой только можно себе представить. Опять он… Капитан Джереми Альмонт. Командир гарнизона, что охраняет поместье, а заодно и границу от набегов варваров. Просто невыносимый тип, который будил во мне настоящего зверя.

Капитан вошел в конюшню так, будто шагал по приемному залу императорского дворца. Безупречная выправка, холодный взгляд, безукоризненный мундир. Высокий, широкоплечий, с идеально выверенными движениями и мундиром, на котором не было даже пылинки. Волосы собраны в тугой хвост, а сапоги блестят чистотой — и это здесь, в этом месиве из навоза и соломы!

— Графиня, — произнес он с лёгким кивком. Голос у него был ледяным, словно айсберг. — Не думал, что вы решите лично инспектировать конюшни. Такое рвение — редкость.

Я вспыхнула. И не от комплимента.

— Уж простите, — я намеренно сделала паузу, — …офицер. Но когда конюшня начинает пахнуть, как драконья задница, я предпочитаю не доверять деликатным носам слуг.

Я показала рукой на беспорядок вокруг. Конюхи продолжали судорожно двигаться, как сонные мухи, увязнувшие в варенье, и навоз такими темпами не уберется даже к концу света.

— Вы отвечаете за гарнизон, размещенный на территории поместья. Где дисциплина? Где порядок?

Альмонт выслушал до конца, не перебивая. Лишь, когда я замолкла, кивнул — ровно, без показного уважения.

— Гарнизон, как и прежде, исполняет договор: охрана внутренних границ, сопровождение посылок и экипажей, защита от внешней угрозы во благо королевства. Что касается навоза, — он слегка склонил голову, — простите, но мои люди — солдаты. Не батраки. Мы не обязаны заниматься уборкой.

Меня перекосило, и я едва удержала на языке неприличные слова. Не обязан он! А кто ж тогда?

— Да я же не прошу их месить грязь голыми руками! Но можно же... организовать! Проверить! Кто-то же должен контролировать!

— И этим как раз должны заниматься ваши люди, графиня. А не мои.

Мужчина говорил это без грубости. Без нажима. Но с таким ледяным спокойствием, что у меня по спине пошли мурашки.

— Мне ничего не нужно от вас, кроме порядка. И чтобы навоз вычищался вовремя. Это же не сложно?

— Совсем не сложно, графиня. Особенно если хозяйка так трепетно относится к благоустройству. Ваш подход… вдохновляет.

Альмонт снова склонил голову. Без иронии. Словно комплимент сказал — но так, что я почувствовала себя школьницей, которую пожурили с изысканностью оперного критика.

Меня аж передернуло от его тона. Холодный, обтекаемый, сдержанный — никаких грубостей, только благородная ледяная выдержка.

Я окинула его внимательным взглядом, и вдруг поняла, что любуюсь им. Просто… ну нельзя же отрицать, что он хорош собой. Слишком хорош. Будто вырезан из мрамора — такой идеальный, аж до дрожи. Была бы моложе лет на двадцать — возможно, задумалась бы о том, о чем не надо. Но сейчас он вызывал у меня только раздражение.

— Впрочем, — добавил мужчина с явной неохотой, — при желании я могу отрядить одного из подчинённых, чтобы проконтролировал работу слуг. Раз в неделю. Не более.

Я прищурилась. Поджала губы. Нет, так дело не пойдет.

— Не нужно ваших милостей, капитан. Я справлюсь. Просто скажите — кто и за что в вашем гарнизоне отвечает. И… — я скрипнула зубами, — есть там у вас ещё офицеры? Те, кто смог бы заменить вас?

— Нет, графиня. Только я.

Конечно, черт бы побрал. Только он.

Я развернулась, чтобы уйти, но бросила через плечо:

— Вы слишком много себе позволяете, капитан. Может, у меня и нет над вами власти, но я всё равно не советую вам ссориться со мной.

Он не двинулся с места. Лишь произнёс:

— А вам, графиня, лучше бы найти себе помощника, и не шастать по конюшням лично.

Что это было? Подкол? Предостережение?

Я не стала выяснять. Я ушла — с выпрямленной спиной, звенящей от ярости.

Хорош собой, конечно. Чёртово воплощение офицерского достоинства. Но как же хочется ему заехать половником по его безупречному лицу.

И я точно знала: это была не последняя наша схватка. Невыносимый мужчина. Но, чёрт возьми, шикарный. И это раздражало вдвойне.

Глава 1

Сердце предательски кольнуло уже не в первый раз за день.

Я сидела на кухне, обложенная лекарствами и тонометрами, как египетская мумия амулетами. Вокруг — тишина. Телевизор бубнил что-то про курсы валют, а я смотрела на телефон. Ни звонков, ни сообщений. Сын… опять не ответил. Наверное, уехал к своей этой, как её… Тане? Свете? Да какая теперь разница.

— Уехал… — прошептала я. — И рад, небось.

И тут боль в груди ударила внезапно, как кулаком. Я сжалась, роняя чашку с чаем на пол. Стекло звонко треснуло, а я упала на пол. Всё поплыло, и перед глазами осталась только люстра. Дурацкая, китайская. Это было последнее, что я увидела.

Следующее, что я ощутила — запах. Дерево. Лён. Чуть гари. И ещё что-то терпкое, пряное, неуловимо... старинное.

Я резко открыла глаза.

Высокий потолок, тяжёлые балки, гобелены на стенах. Странная, незнакомая комната, в которой я неведомо как оказалась.

Я лежала в кровати. Нет — в настоящем ложе, с резьбой по столбам и балдахином. А за окном слышался лай, ржание лошадей и чьи-то голоса. А сквозь витражные окна пробивается рассвет. Где-то поют птицы, но не те, к которым я привыкла. Что это — павлины?

Я подняла руку, чтобы протереть глаза, уверенная,