Я построю самый опасный картель... В Marvel? - Zutae

Глава 1: Пробуждение

Самолет тряхнуло. Дмитрий открыл глаза.

За иллюминатором — тьма. Изредка — вспышки далеких молний. Где-то внизу, под облаками, Карибское море. Они летели из Дубая в Мехико. Частный борт, арендованный через подставную компанию. Пятнадцать часов, пересадка в Лиссабоне. Восьмой час над океаном.

Он потер переносицу. Пятьдесят пять — не двадцать пять. Недосып организм уже не прощает. Хотя глядя на него — никто бы не дал больше сорока пяти. Спортзал, правильное питание, никакого алкоголя десять лет. И работа. Работа, которая не дает расслабиться ни на минуту.

— Господин Могилевич, кофе?

Стюардесса, латиноамериканка с идеальным английским, склонилась над креслом.

— Да. Спасибо.

Глоток. Колумбийский. Хороший. Дорогой. Как и всё в его нынешней жизни. Продуманное. Выверенное. Безопасное. И сделка в Мехико такая же правильная, чистая. Никакого криминала. Только цифры, контракты, технологии.

За окном снова сверкнула молния. Самолет ощутимо тряхнуло. На табло загорелась надпись: «Fasten seat belts». Дмитрий пристегнулся, отставил кофе. Стюардесса, чуть побледнев, прошла по салону, проверяя ремни.

— Не беспокойтесь, это просто гроза.

Он произнес это с сильным акцентом на плохом испанском. Она благодарно кивнула, но глаза остались испуганными.

Дмитрий откинулся в кресле. Внизу, под облаками, была его жизнь. Не та, что осталась в Москве. Новая. Построенная за последние десять лет. IT-компания, проданная за сорок миллионов. Биткоины, купленные в 2013-м, когда о них никто не знал. Венчурные инвестиции, недвижимость в Дубае, консультации для крупных фондов. И тихая, почти незаметная работа в Латинской Америке — присмотр за интересами. Легальными и не совсем.

Мехико должен был стать очередной сделкой. Мексиканские партнеры, криптоплатформа, выход на новые рынки. Чистые деньги, чистые технологии. Он ушел из «грязного» бизнеса еще в двухтысячных, когда понял: времена изменились. Теперь деньги делались по-другому. Умом, а не стволом.

Он закрыл глаза. И перед внутренним взором за секунду промелькнуло всё.

Афганистан, восемьдесят пятый, разведрота. Первый бой, первая кровь. Первая потерянная жизнь — молодой парень из Костромы наступил на мину. Тогда он впервые понял: смерть пахнет железом и почему-то арбузом.

Потом девяностые. Горький, разборки, авторынок. Молодой, дерзкий, верил — силой можно взять всё. Ошибался. Двенадцать лет тюрьмы по сто шестьдесят второй — разбой. Там, на нарах, переосмыслил всё. Выучился заочно на инженера-механика — тяга к технике была с детства.

А потом, в нулевых, когда вышел, понял: время пуль прошло. Начал с малого — фриланс, программирование. Учился у других фрилансеров, которые разбирались в IT. Потом своя компания, биткоины, успех.

И дочь. Светловолосая девочка с его глазами. Перестала разговаривать, когда он в очередной раз пропустил её день рождения. Тогда казалось — успеется. Теперь она взрослая женщина. Мост сожжен.

Всё это — за секунду. Самолет снова тряхнуло. Он открыл глаза, посмотрел на вспышки за окном. Мысль пришла неожиданная, почти кощунственная: А что, если бы можно было начать всё сначала? Зная то, что знаешь сейчас?

Но ствол он все равно возил с собой. Старая привычка.

Самолет тряхнуло снова, сильнее. За окном полыхнуло — на секунду стало светло, как днем. Электроника зашипела, лампы в салоне мигнули и погасли. Запахло озоном.

— Что за…

Он не договорил.

Молния ударила прямо в самолет.

Боль — мгновенная. Всеобъемлющая. Она не шла откуда-то конкретно. Она была везде. В каждом нерве, в каждой клетке. Мир распался на миллион осколков, и каждый осколок был наполнен светом.

Он хотел закричать — не смог. Хотел сжаться в комок — тело перестало подчиняться. Вместо этого его выворачивало. Не физически. Как-то иначе. Будто душу выдернули из тела, как гнилой зуб.

В ушах зазвенело. Перед глазами пронеслась вся жизнь: Афганистан, лихие девяностые, тюремная камера, первый проданный софт, дочь, которая отвернулась. Всё смешалось в один болезненный ком.

Потом — тьма.

Последняя мысль — о дочери. Светловолосая девочка с его глазами. Не разговаривала с ним уже пять лет.

Прости.

И ничего не стало.

Запах вернулся первым.

Сырость, плесень, дешевый табак, человеческий пот. И ещё что-то кислое, въевшееся в стены так глубоко, будто это уже часть здания. Запах тюрьмы.

Дмитрий открыл глаза.

Над ним — низкий потолок, покрытый трещинами, похожими на паутину. Где-то слева капала вода. Мерно, как метроном. Справа кто-то тяжело дышал во сне.

Он попытался сесть — и чуть не закричал от боли. Тело ломило так, будто его переехал грузовик. Каждый мускул, каждая кость — тупая, ноющая боль. Голова раскалывалась, перед глазами плыли круги.

— Где я? — прохрипел он.

Голос был чужим. Молодым. Низким. С акцентом.

Дмитрий замер. Поднес руку к лицу — и не узнал её. Кожа смуглая, пальцы длинные. На левом предплечье — старый шрам, похожий на след от ножа. Это была не его рука.

Он резко сел, игнорируя боль. Огляделся.

Камера. Метра три на четыре. Две койки. Одна пустая. На второй спит старик с лицом, изрезанным морщинами. Ржавая раковина в углу. Параша без крышки. Окно под потолком, зарешеченное. Сквозь решетку пробивается тусклый свет.

На полу, у его койки, — осколок зеркала.

Дмитрий протянул руку, взял его. Пальцы дрожали.

В осколке отразилось чужое лицо. Молодое. Лет двадцати пяти. Темные, непослушные волосы, высокие скулы. Небольшие усики над верхней губой. Шрам над левой бровью — старый, давно заживший.

— Какого хрена… — прошептал он по-русски.

Губы в стекле шевельнулись. Но голос, который вырвался из горла, был испанским. Лился естественно, будто он знал его всю жизнь.

Блядь.

Паника накатила волной. Он попытался встать — ноги не слушались. Ударился плечом о стену, почувствовал боль. Реальную. Живую. Это не сон. Не галлюцинация.

— Tranquilo, chico, — раздался скрипучий голос.

Старик на соседней койке приподнялся. Глаза мутные, но смотрят цепко. Лицо изрезано морщинами, как старая карта. На руках синеют наколки: кинжалы, черепа, купола церквей.

— Кричал во сне, — сказал старик по-испански. — Всю ночь метался. Думал, конец тебе.

— Где я? — спросил Дмитрий. Испанские слова выходили сами собой, без усилий.

— В камере, конечно. Или ты думал, в отеле «Хилтон»? — старик усмехнулся, обнажив щербатые зубы. — Не узнаешь меня, Мигель? Плохи твои дела.