Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего - Резеда Ширкунова

Резеда Ширкунова

Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего

Глава 1

Оговорка: Любые совпадения по тексту с реально существовавшими в истории личностями случайны. Это авторская альтернативная реальность.

Анна

Удушливый запах горелого мяса вырвал меня из небытия. Не просто обугленной древесины, а опалённой плоти, неважно чьей, главное- живого существа. Спазм тошноты подкатил к горлу. Перевернувшись на бок, я села, пытаясь ухватить ускользающие обрывки реальности и осознать, что происходит.

Казалось, всего полчаса назад я была на экскурсии, куда затащила меня неугомонная Вика. Последней точкой нашего маршрута стал Боровск, что в Калужской области. Там мы посетили часовню, возведенную над предполагаемым местом захоронения боярыни Феодосии Морозовой и её сестры, Евдокии Урусовой. Вика, одержимая идеей родовой связи, уверяла, что я, как Морозова по рождению, должна почувствовать отклик истории, прикоснувшись к надгробной плите. Мои доводы о пресечении рода после смерти боярыни разбивались о её маниакальное упорство.

В часовне, в полумрачном подземелье, где покоилось надгробие, я, словно повинуясь неясному порыву, коснулась могильного камня, надеясь ощутить связь с далёкой предшественницей. В тот же миг мир вокруг померк.

Сколько времени прошло, не знаю. Резко распахнув глаза, я тут же зажмурилась — ослепительное солнце обрушилось на меня. Приоткрыв веки, я с изумлением осознала, что лежу в нескольких метрах от пожарища, от которого осталась лишь обугленная печная труба, а в воздухе витал тошнотворный запах гари и смерти.

— Мамочка! — пискнула я и не узнала собственного голоса. Он звучал тонко и жалко, словно писк испуганного котёнка.

Попытавшись подняться с сугроба, я бросила взгляд на свои руки и едва не отпрянула в ужасе. Это были руки ребёнка. Охваченная паникой, я осмотрела всё своё тело и с запоздалым ужасом осознала — оно не моё.

— Боженька, боженька, куда я попала⁈ — в отчаянии запричитала я.

Подняв голову, разрыдалась, и слезы хлынули из глаз: как за считанные мгновения можно было очутиться неизвестно где, в теле девочки лет десяти?

— Боярышня, боярышня Аннушка! — прозвучал хрипловатый женский голос, вырвав меня из оцепенения.

Ко мне подскочила дородная женщина. На ней был овечий полушубок, валенки, а голову покрывала маленькая шапка, поверх которой была повязана пестрая шаль. На вид ей было около тридцати лет. Румянец играл на её лице, обветренном морозом, а в синих глазах застыла тревога.

Она помогла подняться с сугроба, отряхнула мою кроличью шубку и принялась причитать:

— Не вернуть родителей-то милая, Бог забрал их в свои чертоги. Не надо бередить душу и бегать сюда.

Она взяла меня за руку и повела по дороге, а я, оглядываясь, пыталась понять, где нахожусь. Небольшие приземистые домишки, утопая по окна в снегу, стояли друг напротив друга. Сгоревший дом — уродливое чёрное пятно — зиял в стороне, и лишь узкая тропинка вела к нему.

Возле самого пожарища снег растаял, обнажая жухлую траву, а дальше белое покрывало было густо засыпано копотью и пеплом, словно саваном, накинутым на обезображенное лицо земли. Чёрные хлопья лежали плотным слоем, скрывая под собой девственную белизну, и каждый порыв ветра поднимал в воздух едкую пыль, заставляя слезиться глаза и щипать кожу. Обгоревшие балки, торчащие из-под снега, напоминали кости чудовищного зверя, павшего в неравной схватке со стихией.

— Опять эта юродивая сбежала, Марфа? И что ты с ней возишься, давно уж они не бояре, а ты все к ним, как к дворянам, — процедила неприятная женщина, кутаясь в грубый овечий тулуп. Лопата, словно оружие, торчала в ее руке возле покосившейся калитки.

— Замолчала бы ты, Пелагея, — глухо отозвалась Марфа, не поднимая глаз. — Дитя и так мается, ночами не спит, все родителей ждет. А ты, как последняя ведьма, на живую рану соль сыплешь! Эхе-хе, взрослая баба, а вместо сердца — камень. Что тебе дитятко сделало?

— А ты не затыкай мне рот, Марфуша! — Пелагея уперла руки в бока, раздуваясь от злости. — Прабабка у нее старообрядкой была, и родители через раз в церковь ходили….

— Не наше дело, кто кому молится, главное, не безбожники. Да и ребенок не виноват ни в чем.

Мы миновали еще два дома и остановились у старенькой избушки. Ее стены, когда-то небесно-голубые, теперь облупились и потемнели от времени и непогоды. Крыша, под тяжестью снегов и дождей, просела во многих местах, словно под бременем прожитых лет. Перекошенные окна, затянутые мутным стеклом, печально смотрели на мир, как глаза, утратившие надежду.

— Пойдем, родная, знаю, что голодная. Когда только успела убежать? Ведь глаз с тебя не спускала. Эх, Аннушка, Аннушка, мне тоже не хватает отца твоего, Глеба Ивановича, да матушки Ефросиньи Матвеевны.

Мы поднялись по скрипучим ступеням крыльца, и Марфа, толкнув, отворила дверь. Пропустив меня вперед, она вошла следом. В крошечной прихожей женщина бережно обмела мои валенки березовым веником и пропустила в избу.

В избе царил особый, почти священный порядок. Сердцем жилища, как сказали бы встарь, была огромная печь, выбеленная известью. Она кормила, согревала и давала приют. В красном углу, под мерцающим огоньком лампадки, теснились иконы, напоминая о духовных ценностях. Мой взгляд сразу зацепился за икону Божией Матери, похожую на ту, что висела у моей бабки в деревне со стороны отца. Как же они там, мои родные?

Простые лавки, грубые сундуки, крепкий стол — вся мебель была из дерева и дышала основательностью.

Я взглянула в окно. Историю я знала хорошо, и неожиданно в голове вспыхнула мысль: «Неужели на уроках врали? Ведь стекла в крестьянских избах не ставили. Вместо них использовали промасленную ткань или бычий пузырь. А тут стекло… Пусть и не хорошего качества, но оно есть! Не должно его здесь быть!.. Разберемся со временем».

— Сейчас я помогу тебе раздеться, после мы с тобой пообедаем, — ворковала надо мной женщина, не ожидая ответа. Что-то странное сквозило в её обращении.

Она сняла с меня шубку и, бережно подняв, усадила на лавку.

— Марфа, что случилось с моими родителями? Где мы?

Женщина вздрогнула и побледнела, словно полотно, и шубка выпала из её рук. Как подкошенная, она негнущимися ногами, словно чужими, подошла к лавке и осела рядом.

— Заговорила! — тихо произнесла она, вкладывая в эти слова целую мольбу. — Услышал Бог наши молитвы! — перекрестившись, обняла меня. — Ты у меня дома, маленькая, а родители твои… сгорели в пожаре. Оба. Неужели не помнишь?

— Я ничего не помню! Очнулась перед пепелищем, и в голове —