Зона 51 - Патрик О`Лири

Патрик О'Лири

Зона 51

В оформлении обложки использована иллюстрация Михаила Емельянова.

Дизайн обложки: Юлия Межова.

Published by permission of Tachyon Publications LLC (USA) and JABberwocky Literary Agency, Inc. (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

Copyright

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

* * *

Посвящается Сэнди

Тайны значат подавление, и историю часто подавляют с помощью насилия, затуманивают культурной апроприацией, намеренно уничтожают или переписывают в ходе колонизации, в многолетнем культурном газлайтинге. По определению «Википедии», «тайная история» – это ревизионистские толкования вымышленной или истинной истории, которую намеренно подавляют, забывают или игнорируют официальные историки.

Марта Уэллс. Речь на Всемирном конвенте фэнтези 2017 года

Я рассказал вам только 5 процентов того, что случилось.

Ремонтник телевизоров. Гость [1]

Шафер – 2018

Это случилось через год после того, как Белый дом возглавила звезда реалити-шоу.

Я ехал домой с собрания АА, слушал привязчивую мелодию цирковой каллиопы из дурацкой рекламы (ну, сами знаете эти дурацкие джунгли – я имею в виду, джинглы, – которые потом из головы не выкинешь), ехал по Кэсс-авеню, Детройт, в самую холодную зимнюю ночь за двадцать лет. По ощущениям – ниже сорока. Забавно. Следующей песней по радио шла песня «В лесу» [2] Леона Рассела. И я вспомнил, как Рассел рассказывал, что спрашивал африканского певца, как сказать на зулу «потерялся в джунглях». А тот не понял, потому что, видимо, африканцы в джунглях не теряются.

Эстакады превратились в катки – из автомобильных глушителей наверх вырывались облака влаги и мгновенно застывали, – машины всюду скользили по черному льду. Чуть приоткроешь окно в ночь – и время от времени слышно такой визг шин и грохот металла, будто там бунты шестьдесят седьмого, если не хуже.

Детройтские зимы легендарны – влажные, серые и грязные; поэтому мичиганцы и переезжают во Флориду. Ветер гнал пар из канализационных люков на дорогу, перед лобовым вспорхнула стайка перепуганных дроздов – и привлекла внимание к силуэту тощего бродяги впереди: парусила на ветру зеленая военная форма, над длинной седой бородой вырывалось облачками кашля дыхание, хлопали резиновые сапоги, незастегнутые и жалкие. Он помахивал чумазой белой сумкой, набитой всеми его пожитками.

Я увидел, как он споткнулся и рухнул ничком на эстакаде над I-94, и тут же остановился. Пока до него добирался, думал, он уже помер. Не повезло. Перевернул его: глаза выпученные, борода вокруг губ замерзла сосульками, будто морской огурец в литорали. Прям демонический Санта-Клаус, а воняло, как от бара в «счастливые часы».

Высокий черный мужик, когда-то в прошлом – явно красавец.

Я его посадил и сказал, что подвезу до ближайшей ночлежки Армии спасения. До сих пор передергивает от его голоса. Я хорошо запомнил ту ночь; этот голос я не забуду никогда. Думаю о нем уже годами и сомневаюсь, что смогу его передать. Так что давайте просто процитирую человека, который сказал красивее меня. Человека, который описывал совсем другой голос в рецензии для журнала о джазе. Ллойд, пианист из подвального хранилища завода по разливу «Кока-Колы». Вы с ним еще познакомитесь.

«Это был ночной голос – песнь тоски, поведанная призрачной мелодией помятого саксофона в неведомой тональности музыкантом в голой съемной комнате в большом городе, – искорка среди ночи. Дымит в дешевой алюминиевой пепельнице у незаправленной постели сигарета. Пульсирует в венах алкоголь. Он сидит босым на матрасе и ласкает своего последнего друга – потертую кривую трубу из белого золота, с перламутровыми кнопками и клапанами. Его голос выдыхает через инструмент в пустую комнату, щемящий звук поднимается с дымом, и тот вьется вокруг голой лампочки на потолке».

Неудивительно, что никто не слушает бомжей – кому захочется услышать такой-то голос?

А если вам странно, что я сам себя перебиваю и даю поговорить другим голосам, так привыкайте. Это не только моя история. Целый хор чудил жаждет быть услышанным. И каждый дождется своей очереди.

– Спасение? – пробормотал незабываемым голосом старый бродяга. – Спасение?!

– Это тут рядом, – успокоил я его. Взял за загрубевшую руку и повел к машине. – В такую ночь любой бы поскользнулся.

– Я не поскользнулся, – еле шевелил языком он, хмуро таращась на свой белый мусорный пакет. – Меня толкнули!

Я открыл для него дверцу со стороны пассажира, и он одарил меня подозрительным взглядом, но все-таки положил белый пакет на пол и подоткнул под сиденье, когда сел сам. Воняло от пакета ужасно.

– Имя-то как? – спросил он, когда мы наконец устроились в машине и он грел дрожащие руки над отоплением.

– Адам, – ответил я.

Я будто сказал «Моисей», или «Клод Рейнс», или «Спартак». Или все эти трое одновременно.

– Господи! Адам?!

– Точно, – сказал я. – Расслабься. Будем там через пять минут. – И тут же отвернулся к дороге.

Он начал сипеть/смеяться.

– Адам Паньюкко?

Я присмотрелся к нему.

– Я тебя знаю?

– Не уверен, – он рыгнул. – Помнишь мою свадьбу?

Я быстренько перебрал про себя целый список пьяных родственников – тех, кого видел только на свадьбе и больше нигде.

– Свадьбу?

Он долго и громко смеялся.

– Ага. Ты был моим шафером.

Бросили – 2018

Зовите меня Бомбой. Все так зовут.

Когда в грубых чертах того человека-горы наконец проступило знакомое лицо, я задался вопросом, не кажусь ли таким же незнакомцем ему.

Моим пассажиром оказался сам Уинстон Куп.

Уинстон Куп, мой лучший друг по колледжу. Он же – самый умный человек, что я встречал. О нем все говорили, что он далеко пойдет: знаменитость кампуса, Будущая Звезда. Выпускник с отличием. Все с отличием. Выдающийся бегун, поставил такие рекорды, что их до сих пор не побили. Уинстона Купа ждала слава, что бы он ни выбрал: языки, литература, химия, математика. А он взял, записался в армию, и отправился во Вьетнам. Наш последний контакт – когда он прислал свою статью в научном журнале. Что-то о переводе с вьетнамского.

А если подумать, я и правда припоминаю свой короткий хмельной тост на его свадьбе в Вегасе, десятки лет спустя, когда наши пути ненадолго пересеклись и мы работали в одном месте.

– Брак. Брак – это когда не умеешь жить один.

Как же все смеялись.

А потом, видимо, началась жизнь.

В общем, как и в первый вечер нашего знакомства, я привез его