Игрок - Дмитрий Шимохин

Игрок

Глава 1

Глава 1

Карета встала.

Я выглянул в окно — и зажмурился. Большая Морская была окутана белым ровным электрическим светом.

По обе стороны улицы стояли чугунные столбы с лампами под колпаками. Свет от них падал на снег ровными пятнами — без газовой желтизны, без копоти.

Цепочка экипажей растянулась квартала на полтора. Лошади выдыхали пар на морозе, отфыркивались, переступали копытами. Кучера сидели на козлах прямо, отвернув уши шапок. Где-то в стороне сверкала ярче прочих витрина — ювелирная, наверное. Даже отсюда видно, как огоньки горели на бархатных подложках.

Пробка двигалась хоть и не быстро, но уверенно. Анна Францевна задумчиво сидела со стеклянным взглядом.

Наконец, карета замерла, лакей в темно-зеленой шинели с золотым гербом распахнул дверцу. Морозный воздух хлестнул в лицо.

Я ступил на тротуар первым. Снег под подошвой не скрипел — утоптан был до плотной корки. Подал руку Анне Францевне.

Она оперлась легко, подобрала подол. Ступила рядом со мной — и не отпустила руки. Перехватила меня под локоть и осталась так стоять.

Опекунша и воспитанник. Как и должно быть.

Мы пошли к подъезду.

Особняк Мещерских поднимался на три этажа. Серый камень, тяжелые гранитные колонны по бокам парадных дверей, высокие окна в три ряда светились ровно, без мерцания свечей — внутри тоже было проведено электричество. Сквозь стекло первого этажа просматривалось что-то зеленое — пальмы какие-то, белые цветы на длинных стеблях. Зимний сад. На улице мороз щипал щеки, а они там тропики разводили.

«Деньги, — отметил я мысленно. — Большие. Очень».

У дверей стояли двое.

Тот, что помладше, лакей в зеленой ливрее, открывал створку гостям. А старший — швейцар.

Огромный. В тулупе поверх ливреи, борода окладистая до груди, лохматая, седая по краям. На голове — меховая шапка с золотой кокардой. В правой руке тяжелая булава с серебряным навершием. Лицо красное от мороза, обветренное. Жесткое.

Я такие лица в Афгане видывал. У тех, кто всю жизнь из войны в войну переходил без передышки.

Отставной. Лет шестьдесят. А то и больше.

Анна Францевна чуть крепче перехватила меня под локоть. Знак, что мы подходим.

Я выпрямил спину и пошел ровно. Не торопясь, не задерживаясь.

Швейцар первым делом окинул взглядом Анну Францевну и глубоко ей поклонился, не сдвигая правой ноги с места.

Потом перевел глаза на меня.

И задержался.

Я встретил его взгляд, просто смотрел в ответ. Спокойно.

И в глазах у него что-то мелькнуло.

Он чуть склонил голову. И, почти не размыкая губ, едва слышно, словно бы и не он, сказал:

— С прибытием, барин.

И отступил, освобождая дорогу.

Я едва заметно кивнул в ответ.

«Опознал? — мелькнуло. — Кого? Меня Сеньку? Нет, тут что-то другое».

Лакей у дверей распахнул тяжелую дубовую створку.

Анна Францевна повела меня внутрь.

И уже у самого порога боковым зрением я уловил, как она глянула на меня. Один короткий взгляд.

Дверь за спиной закрылась с тяжелым, смягченным войлочной обивкой стуком.

Тепло после уличного мороза навалилось плотной стеной.

Не воздух — а что-то тягучее и душное. Пудра, табак, воск, тяжелые парижские духи разом от десятка дам в холле. И поверх всего что-то цветочное, сладкое, плывущее из глубины дома. Зимний сад.

Я медленно вдохнул и поморщился.

Лакеи скользили бесшумно, принимали у входящих шубы, муфты, трости. Откуда-то из-за спины возник Степан — он приехал отдельной коляской и уже ждал внутри. Подхватил мое пальто.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч. И тросточку дозвольте.

Трость уплыла из руки.

Без полутора кило в ладони стало неуютно. Не страшно. Просто… легче. Слишком легко.

— Идемте, Арсений.

Анна Францевна снова перехватила меня под локоть и развернула в сторону лестницы.

Мраморная лестница уходила вверх широкими ступенями. Тяжелый красный ковер был прижат сияющими медными прутьями, натертыми до зеркального блеска. Вдоль стен висели портреты в тяжелых золотых рамах. Мужчины в полный рост, в мундирах разных эпох — от петровских кафтанов до александровских. Между портретами — огромные зеркала, от пола до потолка.

Я ступил на ковер. Каблуки утонули — звук пропал.

Мы пошли вверх.

Впереди по лестнице поднималась пара — пожилой генерал в синем мундире с золотым шитьем под руку с дамой в темном бархате. Платье у дамы сухо шуршало при каждом шаге. Плечи у нее были оголенные — белые, как у мраморной статуи. Сзади поднимались еще двое — гимназисты в синих мундирах с серебряными пуговицами, они шептались по-французски, посматривая через перила вниз.

Воротник давил на кадык — с каждым шагом как будто чуть сильнее. Лайковые перчатки стискивали пальцы.

Я заскользил взглядом по архитектуре.

Лестница, широкая в нижнем пролете, к верхнему сужалась. Слева — у портрета длиннобородого боярина — зияла глубокая темная ниша.

Анна Францевна шла рядом, ровно, не глядя на меня. Подбородок чуть приподнят, шаг размеренный — она поднималась по этой лестнице, наверное, в сотый раз за свою жизнь. Я постарался подстроиться под ее темп.

На середине пролета она едва заметно наклонила голову ко мне. Не поворачивая лица.

— Не зевайте по сторонам.

Мы поднялись.

Аванзал открылся разом — широкий, длинный, залитый светом.

Под потолком висела хрустальная люстра — огромная, в три яруса, с электрическими лампами в виде свечей. По стенам в массивных канделябрах все-таки горели настоящие восковые свечи — по три–четыре штуки в каждом. Свет у них был желтый, теплый, тревожный, а от электричества — белый, плоский. Они смешивались, и от этого казалось, что в воздухе плавает легкая муть.

Воздух здесь был даже гуще, чем в холле. Дышать стало совсем тяжело.

Гул сотен голосов обволакивал, как пуховое одеяло. Откуда-то из соседнего зала долетал звон хрусталя и сухое стрекотание скрипок. Шорох шелковых платьев, легкий стук где-то у дальней стены, чей-то короткий смех — холеный, с придыханием.

У входа в большой зал стоял мажордом.

Высокий, узколицый, с напомаженными до блеска волосами и тонкими усиками. Во фраке — но фрак у него был с длинными фалдами, по старой моде, не как у гостей. Под мышкой он сжимал серебряный поднос с карточками гостей. Принимал по одной.

Анна Францевна протянула свою карточку.

Мажордом взял ее двумя пальцами, едва коснулся. Окинул нас взглядом — ровно, профессионально, без всякого выражения. Перевел глаза на карточку. Развернулся к залу.

И отчеканил, не повышая голоса, но так, что