Пепел и знамёна - Дмитрий

Дмитрий (Michael Smith)

Эхо симбионта. Книга первая. Пепел и знамёна

Глава 1. Баня для мёртвого

Козловский уезд Тамбовской губернии, март 1803 года

Первым вернулся холод.

Он лежал под спиной тяжёлой каменной плитой, давил на затылок, входил в суставы и, казалось, медленно наливался внутрь костей. Михаил попробовал вдохнуть, но тело не послушалось. Ничего не поднялось, не дрогнуло, не заболело. Только где-то очень далеко от него, за стеной чёрной воды, торопливо и неровно считали удары.

Восемьдесят шесть. Затем — восемьдесят четыре. Ещё миг — семьдесят девять. Так мерцали красные цифры над койкой, хотя ни цифр, ни койки он уже не видел. Последним настоящим звуком остался сигнал аппарата — один и тот же пронзительный писк, который медсёстры умели не замечать, пока он не менял тональность. Потом кто-то наклонился к нему, поправил маску и сказал не тратить силы на разговоры. Михаил хотел спросить, пришёл ли ответ из реанимации, но воздух под прозрачным пластиком сделался горячим и бесполезным. Грудь работала, а дышать было нечем. Теперь исчезла и маска, но воздуха больше не стало.

Он попытался закричать и не услышал даже хрипа. Паника вспыхнула сразу, без мыслей, пронеслась по неподвижному телу и ударилась в темноту. Михаил рванулся вверх — или ему показалось, что рванулся. В ответ где-то в глубине груди что-то сжалось, замерло и с огромным трудом разжалось снова. Сердце.

От понимания стало только хуже. Оно билось редко, вязко, будто каждый толчок приходилось проталкивать через застывшую глину. За первым вдохом ничего не последовало. Второй вышел коротким и сухим; третий оборвался кашлем, который тоже ещё не умел стать звуком. В горле шевельнулась мокрота. Тело наконец вспомнило, что с ней делать, дёрнулось и вытолкнуло изо рта тёплый комок.

Михаил перевернулся на бок.

Вернее, падение тяжёлой головы и поворот плеча совпали так удачно, что он оказался на боку. Под щекой хрустнула солома. Нос забило запахом старого дыма, мокрой древесины, человеческого пота и чего-то горького, травяного. Здесь не было ни больничной палаты с линолеумом, ни кислородной магистрали, которую он слышал даже во сне.

Тёмное помещение вокруг было низким. Сквозь щель у двери проходила бледная полоска света, и в ней медленно кружилась пыль. Справа угадывалась громада печи, слева — бревенчатая стена. Михаил смотрел на неё несколько секунд, прежде чем понял: он действительно видит отдельные брёвна, щели между ними и белёсый иней возле нижнего венца.

Глаза были открыты, хотя он не помнил, как открыл их.

За дверью хрустнул снег.

— К вечеру землю не возьмём, — произнёс незнакомый мужчина. — Ломом звенит.

— Не к вечеру, так завтра, — ответил другой. — Чего ему сделается?

Первый помолчал, потом сказал:

— Попа-то ждать станем?

— А как без попа?

Речь была русской. Почти. Слова звучали медленнее привычного, гласные растягивались, окончания местами пропадали, но смысл складывался без перевода. Михаил даже испытал мгновенное облегчение, пока не понял, о чём говорят люди за дверью.

«Ему» уже ничего не сделается.

Он попробовал поднять руку. Та не двинулась. Пальцы лежали перед лицом, серые в полумраке, с чёрной каймой под ногтями. Кисть была большой и незнакомой. На запястье не осталось светлой полоски от часов, которые он носил много лет. Не было следа от больничного катетера. Зато через основание большого пальца шёл старый рубец, белый и широкий, словно ладонь когда-то распороло топором.

Михаил смотрел на чужую руку и ждал знакомых объяснений: высокая температура, кислородное голодание, бред. Галлюцинация могла быть убедительной.

Только холод не был галлюцинацией. Он шёл от пола, от стены и от промёрзшей соломы. Под тонкой грубой рубахой кожа покрылась мурашками. Босые ноги не чувствовались ниже колен.

За дверью кто-то сплюнул.

— На погост-то кто повезёт? — спросил первый голос.

— Федька обещался, да с утра он у приказчика.

— Значит, вечером. Не убежит.

Михаил снова попытался вдохнуть поглубже. Грудь обожгло. Кашель на этот раз получился настоящим — хриплым, мокрым и таким громким, что снаружи сразу замолчали.

Он успел подумать, что помощь близко.

По ту сторону двери кто-то быстро перекрестился и выругался.

— Слыхал?

— Мышь.

— Какая, к бесу, мышь?

Заскрипели шаги. Затем всё стихло, и Михаил понял: люди отошли.

— Эй, — сказал он.

Из горла вышло не слово, а слабый скрежет.

Он собрался, вытолкнул воздух и повторил:

— Эй!

Дверь распахнулась не внутрь, как он ожидал, а наружу. В помещение хлынул белый свет. На пороге стояли двое бородатых мужчин в овчинных тулупах и высоких шапках. Один держал лопату, другой — короткий лом. Оба смотрели на Михаила, приподнявшегося на локте, с одинаковым выражением: так могли смотреть люди, увидевшие, что зарезанная свинья встала с разделочного стола.

Лопата упала первой. Мужчина с ломом отступил, зацепился валенком за порог и сел в снег. Второй перекрестился, не попав пальцами сначала в лоб, и закричал:

— Мишка!

Имя ударило сильнее света.

Михаил хотел попросить воды. Вместо этого из памяти — не его памяти — поднялась тёмная фигура с той же бородой, сидящая летом возле плетня. Федот. Нет, Федька. Имя пришло без слов.

— Федя, — выговорил Михаил.

Мужчина завопил так, будто его ударили, вскочил и побежал. Второй устоял, но лом держал перед собой уже не как инструмент.

— Ты… это… — Он облизнул губы. — Ты лежи.

Совет был разумным. Михаил лёг. Свет резал глаза, голова кружилась, сердце по-прежнему пропускало удары. Ему казалось, что внутри тела идёт неслышная работа: горячая волна собиралась под рёбрами, расходилась по животу и гасла в конечностях. Туда, где она проходила, возвращалась боль.

Ноги заболели особенно сильно.

Через несколько минут у бани собралась деревня.

Сначала появились дети, за ними женщины, старики и ещё несколько мужиков. Никто не переступал порога. Люди образовали полукруг на безопасном расстоянии и начали спорить, кого следует позвать — священника или старосту.

— Он вчера холодный был, — громко повторяла сухая старуха в тёмном платке. — Я сама щёку трогала.

— А зеркало клала?

— Какое тебе зеркало, дура? Где я его возьму?

— Лучину к губам поднести можно было.

— Сам бы и подносил.

— Грудь-то глядели?

— Не дышал он!

— Вон теперь дышит.

Последняя фраза заставила всех умолкнуть. Михаил сидел, прислонившись к стене, и действительно дышал. Тяжело, со свистом, но с каждым разом глубже. На нём обнаружились холщовая рубаха до колен и шерстяные порты, завязанные тесёмкой. Рядом лежал старый овчинный полушубок. Он дотянулся до него, накинул на плечи и снова услышал