Лесной посох - Владимир Пайлодзе

Глава 1. Лесной Хозяин.

Глава 1. Лесной Хозяин.

Вокруг снова наступила та самая, родная тишина векового леса. Сегодня он был еще более угрюм и безжалостен, словно живой организм, готовый поперхнуться на любом незнакомом предмете. Над головами нависла глухая, серая стена небес — небо было набрякшее от влаги и хмурых туч, дававших обещание дождя в любую секунду. Деревья здесь выросли не ради красоты, а как живые щиты: огромные ели-долгожители сплетали свои кроны так плотно, что даже в полдень внизу царил тяжелый, давящий зеленоватый полумрак. Воздух был густым и едким, пахло смолой, прелой листвой и чем-то древним — запахом времени, которое здесь остановилось.

Ноги утопали в бесконечном ковре из мокрого мха и прелой хвои. Каждый шаг превращался в борьбу за право существовать: мох был липким, как слизь, а хвоя — острой и колючей. Она глушила любой звук человеческой поступи, превращая присутствие живого существа в едва уловимый шорох. Горелый, острый запах недавних боев — ванили и сгоревшего пороха — уже почти выветрился из этого места, уступив место привычным ароматам сырости грибного тлена и гниющей, разлагающейся древесины. Здесь пахло смертью старой смерти — той, что приходит не с выстрелом, а со временем.

Уже несколько недель я мерил шагами эти дикие, безрадостные заросли. После того как здесь отгремели ожесточенные, перемалывающие целые батальоны бои — выстрелы стояли такими плотными, что казалось: воздух сам сжимается от их грома — лес превратился в настоящий Клондайк для того, кто понимал ценность брошенного железа. Фронт откатился дальше на десятки километров, оставив после себя полосу отчуждения — мертвое пространство между линией обороны и тылом, где в спешке отступающие и наступающие войска побросали столько добра — техники, обмундирования, запаса продовольствия и боеприпасов, что при правильном подходе хватило бы на оснащение небольшой, но зубастой армии.

Одет я был по последнему слову суровой прифронтовой моды, позаимствованной у тех времен. Поверх тяжелого, пластинчатого бронежилета «Шкура дракона», плотно облегавшего торс и давившего на плечи привычной, удушающей тяжестью — он был словно вторая кожа после месяца дней носки без смены — колыхались маскировочные лоскуты халата «Кикимора». Черные, зеленые и бурые полосы грубой ткани превращали мой силуэт в бесформенную, размытую деталь лесного пейзажа — заметить меня среди папоротников было делом почти невозможным, я становился частью чащи. На ногах — проверенные сотнями километров грязи боевые берцы с глубоким протектором, намертво стянутые шнуровкой до самого верха; ремни были затянуты так, что кровь в пальцах почти остановилась циркуляция. Это нужно было уберечь голеностоп от зацепа в буреломе, где каждая ветка могла стать смертельной ловушкой.

Нагружен я был как тяжеловоз — как породистая, выносливая вьючная лошадь. Лямки сумок и ремень разгрузочного жилета врезались в плоть, оставляя красные борозды; суставы глухо постанывали на каждом подъеме, требуя невероятных усилий. Но сегодняшний улов приятно грел душу и заставлял игнорировать нарастающую физическую усталость.

Арсенал на мне висел такой, что любой патруль на блокпосту пришел бы в священный ужас. В руках, держа палец на скобе затвора для контроля задуховки боеприпасов, я бережно сжимал КМ-7,62 — модернизированный пулемет Калашникова. Он был готов в любую секунду огрызнуться длинной, глушащей лесные звуки очередью. На трехточечном тактическом ремне, мерно ударяя по бедру и покачиваясь с частотой шагов героя, качался его тяжелый собрат — пулемет «Печенег» с толстым, вороненым стволом. На груди, привычно упираясь магазином в ребра и вызывая постоянный дискомфорт при дыхании, устроилась снайперская винтовка СВД с оптикой, укутанной в мешковину от бликов. За спиной, глухо и как-то почти уютно постукивая друг о друга металлическими частями при каждом движении, висели два автомата АК-74 со сложенными прикладами. На поясе, в жестких пластиковых кобурах с клипсами на петлицах ремня, покоились два пистолета «Грач», а все свободные пазы разгрузочного жилета я до отказа забил наступательными гранатами, дымами и прочей смертоносной, но крайне полезной в хозяйстве мелочью.

Все магазины и пулеметные ленты были снаряжены под завязку, до характерного щелчка при захлопывании затвора. К моему огромному сожалению, найденные армейские деревянные цинки оказались вскрыты наспех — местными жителями или мародерами, топорами и пилками. Из-за этого патроны пришлось выгребать горстями из разбросанных коробок и распихивать буквально по всем карманам, подсумкам и даже в нагрудные бронежилет. Они глухо пересыпались при резких движениях, наполняя меня звуком собственной опасности. Командирская привычка не позволяла бросать то, что могло спасти жизнь или убить врага. То, что физически не унеслось на собственном горбу из-за огромной массы — я надежно, по всем правилам маскировки и тактической безопасности в этом мире, прикопал в сырую землю под корнями вывернутого ураганом дуба, сделав аккуратную заметку в памяти: позже обязательно вернусь с мешками.

В этих глухих краях я был далеко не единственным «пастухом». Охотников за военным хабаром после крупных замесов всегда хватало — мародеры всех мастей, дезертиры с пустыми карманами и просто лихие люди слетались на запах брошенного оружия, как стервятники падают с неба. Но у меня перед ними было весомое преимущество — знание местности и секретность перемещения. До моей личной, скрытой от чужих глаз базы оставалось пройти каких-то пять километров по пересеченной, местами заболоченной местности. Безопасность внешнего периметра обеспечивало старое, не учтенное ни в каких картах минное поле — «сюрпризы», щедро засеянные советскими саперами в годы войны. Местные обходили эти заросли седьмой дорогой, пуская шепотом слухи об оборотнях и леших — так проще было объяснить пропавшим без вести, а официальные саперы сюда не сунутся еще пару лет точно — у них работы в тылу невпроворот, да и техника старая. А мою личную, петляющую между смертоносными зелеными «лепестками» и растяжками тропку пусть попробуют нащупать чужие ноги. Не нащупают — костей потом не соберут, а местным придется платить дань в виде урожая или скота.

Моя внутренняя, чисто интендантская жилка довольно урчала в груди вместе с сердечным ритмом. Я тащил к своему убежищу абсолютно всё, что в панике побросали обе противоборствующие стороны — и красные, и синие, не делая различий между своими и