Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев

class="p1">— Дело говоришь, Климка, пятнадцать весен почитай стукнуло. Но боюсь, женихов немного будет, она у нас как птичка мелкая, нечем пока женихов-то очаровывать. Только приданым если.

— Да еще может, нарастет мясо-то, — сказал Клим, но убежденности в его голосе не чувствовалось.

Я тоже удивился, думал, Настя помладше, примерно одного возраста со мной.

— И в кого она такая ледащая у нас пошла? Иная девка на пару лет помладше ее, а уж и титьки, глядишь, выросли, и все остальное. А наша не в породу пошла, плоска, как доска… — и Никифор вздохнул. — Ладно, Клим, давай спать. Завтра работы непочатый край.

Они ушли в комнаты, а я, лежа на печке под старым тулупом, не мог заснуть. День сегодня, если мягко сказать, выдался странным…

Книг про попаданцев я прочел прорву и, не буду кривить душой, иногда завидовал персонажам этих немудреных историй. Порой думал, что не прочь бы оказаться на месте того или иного героя. Но попасть мне хотелось во времена Брежнева, в тот Советский Союз, который я помню. В страну и время, где прошли мои лучшие годы. Я тогда был счастлив, любил и был любим, успешен в профессии. Жизнь была полна приключений — геологам вообще скучать не приходилось, а когда возвращался домой, меня всегда ждали. Сначала родители, потом жена и дети…

Но книги — это книги. Фантазии авторов. Не думал, что на самом деле возможно перенестись вот так — ментально — в другое время и, кажется, в другую реальность. И уж совсем насмешка судьбы в том, что оказался в теле мальчишки. Какой уж тут «геройствовать», менять историю, «нагибать» социум и строить его по своему «образу и подобию»?

Бред… Или, все-таки, на все воля Божья? Кто б знал…

По поводу другой реальности пока рано делать выводы, но уже заметны несостыковки этого мира с тем, в котором я, скорее всего, умер — там, в общественном транспорте.

В моей прошлой жизни, насколько я помню историю, Витте так и не добился должности управляющего собственного кабинета Александра Третьего.

Кабинетским — или императорским — имуществом в истории моего мира занимался министр императорского двора барон Фредерикс. А Витте так и остался министром финансов, а позже был назначен на пост премьер-министра. И все его планы по реформированию использования кабинетских земель претворил в жизнь Столыпин — спустя лет десять-пятнадцать.

Здесь, как упомянул Клим, Витте уже управляющий кабинета, и сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом году во всю идет переселенческое движение. Удивительно даже то, что эстонцы уже живут в Сибири — практически на десять лет раньше, чем это случилось в моей прежней реальности.

В своей прошлой жизни я бывал в этих краях, и в эстонских деревнях в том числе. Это было в конце восьмидесятых. Тогда жители эстонских деревень массово уезжали в Эстонию. Еще десять лет спустя на историческую родину потянулись немцы, продавая дома на Алтае, в Новосибирской и Томской областях, и оставляя пустыми целые деревни в Казахстане…

— Ну ладно, сын, давай спать, чего керосин попусту жечь-то? — сказал Никифор и громко, с удовольствием зевнул.

Загремело, я услышал, как шерудят кочергой в печи. Наконец, все стихло. Улеглись.

Тут же спрыгнул с лежанки, сунул ноги в чуни и обошел печку. У стола нащупал нож, он так и остался лежать рядом с деревянной солонкой. Нож оставляли рядом с солью для защиты от сглаза. Шагнул к печи и едва не наступил на блюдце с молоком. Улыбнулся, наверняка Настя поставила — домовому.

Достал из кармана найденную в шубейке вещицу, срезал узел, развернул. Ткань и бечеву бросил на угли, и под заплясавшим огоньком рассмотрел, что за «сокровище» так заботливо спрятали.

Это действительно сокровище…

Я держал в руках кулон с плоским красным камнем. Сначала подумал, рубин, но, присмотревшись, понял, что ошибаюсь. В красной глубине камня мерцали фиолетовые сплохи, тут же сменялись зелеными, и, без перехода, загорались желтые искры, из глубины которых появлялись белые отсветы… Такое чувство, что наблюдаешь за развертыванием фрактала.

Навскидку так и не смог определить, что у меня в руках, а я ведь геолог. Уж камней подержал в руках много и разных, и драгоценных, и полудрагоценных. Но таких камней я не только не видел, но и не слышал о них.

На обратной стороне серебряная оправа испещрена мелкими знаками, отдаленно напоминающие руны. Ладно, при дневном свете рассмотрю подробнее. И надо будет определить твердость, коэффициент преломления, и другие характеристики.

Повесил кулон на шею, вернулся на печь, залез под тулуп с головой. Мелькнула мысль: а хотел бы я проснуться сейчас в том троллейбусе? В привычном, знакомом мире? И четко понял, что нет.

Во-первых, мне интересно, что за кулон, и что за камень? Кто такой вообще Федька Волчок? И кто так заботливо спрятал эту вещицу в его шубейке?

Во-вторых, надо понять, что за документы попали мне в руки? Подозреваю, что нападение на фельдъегерские сани было не случайным, возможно, кому-то очень хотелось их заполучить.

А во-третьих, там, в две тысячи двадцать пятом, мне уже до хрена лет, и смерть давно стала близкой подругой. Не то, что бы переживал по этому поводу, но понимал — жизнь скоро закончится. А сейчас я хотел жить. Очень! И отказываться от второго шанса не собирался.

За то, что «воспользовался» чужим телом, совесть не мучила. Скорее всего, перенос сознания произошел во время смерти мальчика — там, в лесу, под деревом. Я тоже, скорее всего, «выключился» там, в троллейбусе, в своем времени. Как говорится, отдал Богу душу, а уж Бог распорядился или же какие-то, неизвестные мне, законы физики сработали — это уже дело десятое…

За этими размышлениями заснул. Спал, что называется, без задних ног.

— Да что все дрыхнут, уже солнце скоро взойдет! Настька, вставай, лентяйка! — услышал я резкий голос Марфы. — Отец с Климом уж лошадям сена задали, а ты себя что, барыней возомнила? Настька, вставай, кому сказала!

Тут же загремели посудой, что-то с грохотом упало на пол.

«Началось утро в деревне», — хмыкнул я и спрыгнул с печи.

— Тетка Марфа, помочь что? — спросил у хозяйки дома.

— Воды натаскай, — попросила она и вдруг умолкла.

— А что это у тебя в кармане звенит? — Марфа прищурила глазки и ухватила меня за руку. — А ну выворачивай. Поди стянул чего? Воровать вздумал?

— По себе не суди, — прорычал я, пытаясь выдернуть руку из ее цепких пальцев.

Не тут-то было. И «прорычал» я скорее, фальцетом. Толкнул ее свободной рукой, но с таким же