Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны

– До свидания, Гэллинджер.

Я вышел из дверей, запрыгнул в джипстер и урычал сквозь вечер в ночь, и позади меня медленно хлопали крылья поднятой мною пустыни.

II

Я как раз закрыл дверь за Бетти после краткого урока грамматики, когда услышал в коридоре голоса. Вентиляционное отверстие в моей каюте было чуточку приоткрыто, так что я подошел к нему и начал подслушивать:

Сладенький дискант Мортона:

– Можете поверить? Он мне недавно «здрасте» сказал.

– Хм-м-м-ф, – взорвались слоновьи легкие Эмори. – Либо он с катушек съезжает, либо ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты свалил.

– Должно быть, он меня не узнал. Думаю, с тех пор, как он начал играться с этим языком, он вообще не спит. У меня на прошлой неделе были ночные вахты, и я каждую ночь в три часа проходил мимо его двери – и всякий раз слышал этот диктофон. И в пять, когда я возвращался, он все еще занимался.

– Он и правда усердно работает, – неохотно признал Эмори. – Честно говоря, мне кажется, он принимает какую-то дурь, чтобы не засыпать. У него в последнее время этакий стеклянный взгляд. Впрочем, для поэта оно, может, и нормально.

Бетти явно остановилась рядом с ними, потому что в этот момент она вклинилась в разговор:

– Как бы вы к нему ни относились, у меня не меньше года уйдет, чтобы выучить то, что он подхватил за три недели. А я всего лишь лингвист, а не поэт.

Мортон, должно быть, втайне вздыхал по ее коровьим прелестям. Не могу представить, с чего бы иначе он дал задний ход и сказал то, что сказал.

– В университете я записался на курс современной поэзии, – начал он. – Мы читали шестерых авторов: Йейтса, Паунда, Элиота, Крейна, Стивенса и Гэллинджера – и в последний день семестра, когда на профессора нашло риторическое настроение, он сказал: «Эти имена высечены на лике столетия, и все врата критики и Ада не закроют им путь».

Что до меня, – продолжил Мортон, – я думал, что его «Свирели Кришны» и «Мадригалы» великолепны. Для меня было честью войти в состав экспедиции, в которую он отправлялся. И с тех пор, как мы познакомились, он бросил в мою сторону не больше пары десятков слов, – закончил он.

Слово Защите:

– А тебе не приходило в голову, – сказала Бетти, – что он может чудовищно стесняться своей внешности? К тому же он был не по годам развитым ребенком, и у него, скорее всего, никогда не было школьных друзей. Он чувствителен и очень замкнут.

– Чувствителен? Стесняться? – Эмори фыркнул и поперхнулся. – Да он горд, как Люцифер, эта ходячая машина оскорблений. Ты нажимаешь кнопочку «Привет» или «Хороший сегодня денек», а он тебе нос показывает. У него это рефлекс.

Они обронили еще несколько любезностей и разошлись.

Что ж, и тебе не хворать, Мортончик! Маленький ты прыщавый, взращенный Плющом ценитель! Я не слышал ни единого курса о своей лирике, но рад, что кто-то это сказал. Врата Ада. Ну надо же! Может, папочкины молитвы были где-то услышаны, и я все-таки стал миссионером!

Вот только…

…Вот только миссионеру нужно во что-то обращать людей. У меня есть личная эстетическая система, и, полагаю, где-то из нее сочится побочный этический продукт. Но если мне когда-то и было что проповедовать, по-настоящему, хотя бы в моих стихах, я не стал бы проповедовать это такому отребью, как вы. Вы считаете меня хамом, но я еще и сноб, и в моем Раю вам делать нечего – это уединенное местечко, куда заглядывают на ужин Свифт, Шоу и Петроний Арбитр.

И – о, какие пиры мы закатываем! Каких Трималхионов, каких Эмори мы препарируем!

Мы едим вас вместе с супом, Мортон!

* * *

Я отвернулся и устроился за столом. Мне хотелось что-нибудь написать. Екклесиаст мог взять на эту ночь отгул. Мне хотелось написать стихотворение, стихотворение о сто семнадцатом танце Локара; о розе, следующей за светом, очерченной ветром, больной, как роза Блейка, умирающей…

Я нашел карандаш и взялся за дело.

Закончив, я был доволен. Стихотворение не было выдающимся – по крайней мере, не было более выдающимся, чем от него требовалось, – поскольку Высокий марсианский не из тех языков, которыми я владею лучше всего. Повозившись немного, я переложил его на английский, с частичной рифмовкой. Может быть, я запихну его в следующий сборник. Я назвал его «Бракса»:

В земле и ветреной, и рыжей,

где вечер Времени льдяной

студит в груди у Жизни молоко,

и две луны под звездной крышей —

собака с кошкой в переулке сна —

скребут, царапают от века мой полёт…

Бутон последнего цветка горит всё ближе.

Я отложил его и отыскал фенобарбитал. Неожиданно мной овладела усталость.

* * *

Когда на следующий день я показал стихотворение М’Квайи, она прочла его несколько раз, очень медленно.

– Оно красиво, – сказала она. – Но вы использовали три слова из собственного языка. «Кошка» и «собака» – это, я полагаю, два мелких животных с наследственной ненавистью друг к другу. Но что такое «цветок»?

– О, – ответил я. – Я так и не нашел вашего эквивалента слову «цветок», но на самом деле я думал о земном растении, розе.

– На что она похожа?

– Ну, лепестки у нее, как правило, ярко-красные. Вот что я подразумевал, на одном уровне, под словами «бутон горит». Но еще я хотел, чтобы они намекали на горячку, и на рыжие волосы, и на пламя жизни. У самой розы колючий стебель, зеленые листья и яркий, приятный аромат.

– Хотела бы я ее увидеть.

– Думаю, это можно устроить. Я проверю.

– Пожалуйста, проверьте. Вы… – Она употребила слово, означающее пророка или религиозного поэта, вроде Исаии или Локара, – а ваше стихотворение вдохновенно. Я расскажу о нем Браксе.

Я отверг это звание, но оно мне польстило.

Что ж, решил я, вот он, тот стратегический день, день, когда следует спросить, можно ли мне принести сюда микрофильмирующий аппарат и фотокамеру. Я хочу скопировать все их тексты, объяснил я, и не могу писать достаточно быстро, чтобы это сделать.

Она удивила меня тем, что немедленно согласилась. А своим приглашением – поразила.

– Не хотите ли вы пожить здесь, пока это делаете? Тогда вы смогли бы работать и днем, и ночью, в любое удобное время – конечно же, за исключением тех случаев, когда Храм занят.

Я поклонился.

– Это будет для меня честью.

– Хорошо. Привозите свои машины, когда захотите, и я покажу вам комнату.

– Удобно ли сделать это сегодня днем?