Городской голова. Том 2 - Роман Тард

— Вы правы, — признал я. — Я решил заранее. И вот почему.

— Слушаю.

— Аграфена Тихоновна. Вы умная женщина. Вы знаете это, и я знаю это, и весь Бережанск это знает, хотя в этом городе женский ум принято скрывать, как контрабанду. Так вот: Анна умна. Умнее большинства мужчин в Бережанске, кроме, может быть, вас. Запирать её здесь, выдавать замуж без образования, за какого-нибудь купеческого сына, который будет пить и проигрывать, как пил и проигрывал настоящий Стрешнев…

Я осёкся. На секунду. Мысленно выругался: «настоящий Стрешнев» чуть не слетело с языка в его буквальном значении. Поправился.

— … как пил и проигрывал я сам. До того, как изменился.

Аграфена молча смотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Не удивление. Не гнев. Что-то похожее на внимательность хирурга, который только что заметил в пациенте нечто неожиданное.

— Ты сам это признаёшь, Павлуша?

— Признаю.

— Лиза не жаловалась.

— Лиза всё видела и плакала.

Пауза. Длинная. Аграфена сцепила руки на коленях. Пальцы у неё были сильные, крестьянские по происхождению (Хлудовы когда-то были посадскими), и они побелели от сжатия.

— Ты стал другой, Павлуша. Лиза бы тебя не узнала.

— Я знаю.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она помолчала ещё. Потом достала из кармана платок, промокнула глаза (сухие, но жест был привычный, автоматический), убрала платок. Встала.

— Против не пойду. Коли ты так говоришь.

— Спасибо, Аграфена Тихоновна.

— Не благодари. — У двери обернулась. — Если с Аннушкой что случится, Павлуша, я тебя прокляну. По-настоящему.

— Я знаю.

Она вышла. Я сел. Потёр переносицу. Подумал: в XXI веке конфликт с тёщей решается разводом. В XIX веке он решается вот так: двумя людьми в комнате, прямым взглядом и словом «прокляну», которое в устах Аграфены Тихоновны Хлудовой звучало не как фигура речи, а как пункт договора.

Через три дня я попросил Вебера выписать Анне медицинскую справку. Это было формальное требование Бестужевских курсов: каждая поступающая обязана представить свидетельство о здоровье от врача.

Осмотр занял двадцать минут. Вебер принял Анну в земской больнице, в своём кабинете: маленькая комната с запахом карболки, портрет Пирогова на стене (единственное украшение), шкаф с инструментами, окно, заставленное склянками. Анна вошла собранная, без волнения. Вебер попросил разрешения (он всегда спрашивал, даже у детей), прослушал дыхание, проверил зрение по таблице, измерил пульс. Записал.

Я ждал в коридоре. Когда Анна вышла и прошла мимо (пообещав встретить меня дома), Вебер поманил меня из дверей кабинета.

— Здорова, Павел Андреевич. Сердце, лёгкие, зрение. Всё в порядке. Справку подпишу и отдам завтра.

— Спасибо, Карл Иванович.

Он поправил пенсне левой рукой (правую, по хирургической привычке, всегда держал «чистой») и добавил:

— Она слишком умна для уездного города. Вы правильно делаете.

— Вы уже второй человек, который мне это говорит.

— Кто первый?

— Аграфена Тихоновна. Только она использовала слово «грех».

Вебер коротко кивнул, один раз.

— Между «грехом» и «правильно» в России всегда расстояние в одно поколение.

Он сказал это спокойно, без горечи, как медицинский факт. Потом замолчал. Я почувствовал, что он хочет добавить что-то ещё, и подождал. Вебер снял пенсне, повертел его в длинных пальцах, надел обратно.

— Павел Андреевич. Я бы сам уехал, если бы мог.

Фраза была тихая, произнесённая тем ровным голосом, каким Вебер обычно диктовал рецепты. Но за ней стояло тридцать лет жизни в уездном городе, где его звали «немцем» чаще, чем «доктором», где земская аптека два года работала без хлороформа, где жена умерла от холеры (ирония судьбы, которую он сам мне рассказал весной), где за двадцать лет он не получил ни одного повышения и ни одной благодарности от губернского начальства.

Я посмотрел на него.

— Карл Иванович. Не уезжайте.

— Я не уеду. Куда мне.

— Не «куда вам». Вы мне нужны. Здесь. В Бережанске. Через два года у нас будет нормальная больница, с хлороформом, с настоящей операционной, с двумя фельдшерами. Я вам это обещаю.

Вебер снова кивнул, на этот раз медленнее.

— Я запомню, Павел Андреевич. Не как обещание, а как диагноз. Вы, кажется, болеете строительством. Это заразно.

Вечером двадцать пятого числа мы с Анной сидели на веранде.

Веранда у Стрешнева была маленькая, деревянная, выходившая в сад. Сад к концу июля зарос: вишня отцвела, яблони стояли тяжёлые, с зелёными ещё яблоками, и где-то в крыжовнике гудел шмель. Воздух пах горячей землёй и немного рекой, хотя до Волги отсюда было с версту. Темнело поздно, и солнце висело над крышами, оранжевое, неторопливое, как будто ему тоже было некуда спешить.

Анна сидела с книгой на коленях (не читала: книга была раскрыта на одной и той же странице уже двадцать минут). Я пил чай. Мы молчали. Между нами лежала тишина особого сорта: не неловкая и не пустая, а рабочая, как пауза между двумя тактами музыки.

— Папа.

— Да.

— Вы изменились.

Она сказала это, не поднимая глаз от книги. Голос ровный, без нажима, без вопросительной интонации. Констатация. Анна не задавала вопросов, когда знала ответ. Она задавала вопросы, когда хотела увидеть, как собеседник себя поведёт.

— Я знаю, что изменились. Я не знаю, почему. И не спрашиваю. Только… спасибо, что отпускаете.

Я поставил стакан.

— Аннушка. Если бы я мог, я бы поехал с тобой.

Пауза. Я понял, что произнёс больше, чем намеревался. В этой фразе был не Стрешнев. В этой фразе был Ракитин, тридцативосьмилетний мужчина, который никогда не имел детей и который за четыре месяца привязался к девятнадцатилетней девушке так, как не привязывался ни к одному живому существу за всю свою предыдущую жизнь.

Анна подняла голову. Серые глаза (от Стрешнева, того самого) внимательные, спокойные, с той особенной глубиной, которая бывает у людей, привыкших думать больше, чем говорить.

— Иногда мне кажется, что вы не отсюда, папа.

Воздух остановился. Шмель в крыжовнике замолчал. Или мне показалось.

— А откуда же?

— Не знаю. Но не отсюда.

Она произнесла это тихо, без улыбки, без тревоги. Как наблюдение. Как будто отметила, что яблоня в саду зацвела в этом году раньше обычного: странно, необъяснимо, но факт.

Я не ответил. Не нашёл, что ответить. Все мои заготовки, все мои отработанные формулы про «после болезни многое переосмыслил», про «человек меняется с