"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

Дмитрий внутренне сжался. Мысль о разводе, о навсегда измененной жизни, была невыносима. О больнице – ледяной клинок под ребра. Он стиснул набалдашник трости – странный, мерцающий перламутр под пальцами вдруг вспыхнул тусклым синим светом и тут же погас, оставив лишь леденящее прикосновение.

– Тёти, я постараюсь решить этот вопрос, – сказал он, выпрямляя спину, стараясь говорить ровно. Но голос дрогнул на последних словах, предав его. Он глухо стукнул тростью о каменную плиту – звук отдался эхом в тишине, как погребальный звон – и медленно направился к экипажу, шаги отдавались в гнетущем молчании особняка.

– Удачи тебе, мой бедный мальчик, – донесся полный притворного сочувствия голос Лилит. Она смотрела ему вслед, в глазах – беспокойство не только за него, но и за те древние стены, что могли впитать скандал, как губка яд, и за те незримые границы, которые его поступок мог ненароком нарушить. Ее пальцы непроизвольно сжали вышивку, узор на которой на миг показался живым, змеиным. – Тени сгущаются, Дима, – тихо добавила Лилибет, не поднимая головы от записной книжки, ее перо продолжало скрипеть, выводя странные, угловатые символы. – Будь осторожен, куда ступаешь.

ДОМ ШТОКМАНОВ

Экипаж Бродского остановился у особняка Штокманов. Каждый удар копыт о булыжник отдавался в его висках тяжелым молотом. Он вышел, стараясь дышать ровно, но воздух казался густым, как сироп. Пальцы судорожно впились в ледяной набалдашник трости. Солнце пробивалось сквозь листву, но свет казался ему больным, ненужным. Он быстро вошел, не позволяя сомнениям и тени с крыльца особняка Бродских остановить его.

Прохлада гостиной обволокла его, смешиваясь с ароматом свежего кофе и вощеного дерева, но не смогла прогнать внутренний холод. Алексей Штокман стоял у камина, хотя огня не было, его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было отражением усталости и отцовской боли. При виде Дмитрия он вздохнул, тяжело, как будто поднимая невидимую и неподъемную ношу.

– Дмитрий… – начал он, голос звучал приглушенно, пропитанный бессилием. – Приношу извинения за Лиденьку. Согласен, она… стала неузнаваемой. Огонь, что всегда горел в ней, теперь сжигает все дотла. И нас вместе с ней.

– Она стала не просто злой, тесть, – перебил Дмитрий, вскочив. Кулаки сжались до побеления костяшек. – Я был готов… – голос сорвался, он с силой стукнул тростью о паркет. Набалдашник вспыхнул ослепительно-белым, морозным светом. Вода в хрустальном графине на столе мгновенно покрылась густым, потрескивающим узором инея, а сам графин звонко лопнул. – …весь мир к её ногам положить! А она… – он замолчал, сглотнув ком ярости и невыплаканных слез, не в силах выговорить. Глаза его, обычно холодные, горели не влажным блеском, а ледяным пламенем боли. – Сама растоптала. Все. До последней искры.

Алексей покачал седой головой, глаза его были полны глубокой, старческой беспомощности.

– Тёти советуют развод, – выдохнул Дмитрий, опускаясь в кресло, сраженный. Трость выскользнула из ослабевших пальцев, мерцающий перламутр набалдашника погас, став тусклым и мертвым. – Официальный. Это поломает вашу репутацию в городе. Мою семью… Но я… – Он не закончил. Мысль о разрыве была как раскаленный клинок в груди.

Дверь тихо открылась. Вошла Елена, младшая сестра Лидии. Увидев отца, она, словно испуганный лань, метнулась к нему, светлые волосы струились золотым водопадом. Она села у его ног на ковер, прижавшись щекой к его колену, глаза – большие, бездонные – смотрели на Дмитрия с немым вопросом и глубокой, почти звериной тревогой. Ее взгляд скользнул по осколкам лопнувшего графина, и она невольно прижалась к отцу сильнее.

– Надеюсь, Лена не помешает? – Алексей положил руку на голову дочери, его голос смягчился до нежного шепота, единственный островок тепла в ледяном море отчаяния. – Она так переживает за сестру…

– Конечно нет, – Дмитрий постарался улыбнуться Елене, но улыбка получилась кривой маской, лишь подчеркнувшей боль в его ледяных глазах. – Вопрос лишь, Алексей… что делать? Стена. Тупик. Темный колодец.

Алексей Штокман выпрямился, отодвинув на мгновение тень беспомощности. Лицо его стало строгим, отцовски властным, как в былые времена, когда он командовал полком.

– Бороться, Дмитрий. – Его голос прозвучал неожиданно твердо, как удар сабли по наковальне. – Попробовать еще раз найти общий язык. Вырвать ее из этой тьмы, что ее поглотила. Иначе… – он посмотрел в окно, где играло солнце, контрастируя с мраком в комнате и с мраком в их душах. – Эта война сожрет вас обоих. Без остатка. И продлится не просто жизнь – вечность в аду взаимных упреков.

Пока Дмитрий слушал тестя, тень от окна в гостиной Штокманов удлинилась неестественно, коснувшись края его сапога. Холодок пробежал по спине. Он невольно вздрогнул, словно почувствовав чье-то незримое присутствие, слушающее их разговор.

В КОМНАТЕ ВЕРЕИ

Пока Дмитрий слушал тестя, его боль эхом отозвавшись в другом месте, в тишине комнаты Вереи Лидия сидела на полу среди осколков. Глаза ее были широко открыты, но взгляд утонул где-то за гранью реальности, невидящий. Пальцы бессильно лежали на коленях, холодные, как мрамор. Мысли метались в пустоте: Истерика… Пощечина… Стыд… Дмитрий… Прав ли он?.. Сквозь оцепенение пробивался лишь жгучий стыд и ледяная опустошенность, словно ее душу выскоблили досуха.

Внезапно, воздух в комнате сгустился, потяжелел. В дверях возникла мужская фигура – Григорий, муж Вереи. Высокий, сухопарый, в строгом сюртуке, лицо скрывали круглые очки, придававшие ему вид ученого или скорее – диагноста незримых болезней. Он бесшумно поправил очки, соскользнувшие на кончик носа, и взгляд его, острый и аналитический, словно рентгеновский луч, мгновенно оценил ситуацию: рыдающую Верею, Лидию в ступоре, осколки, и то невидимое, что висело тяжелым облаком над сгорбленной фигурой Лидии.

– Тяжёлый случай, Верея. Очень – произнес он тихо, голос был ровным, но в нем звучала профессиональная холодность и… явственная настороженность? – За гранью простой истерии. Видишь этот грязно-лиловый ореол? Энергетический сгусток… очень темный. Пахнет страхом и безумием. Они уже могли почувствовать всплеск. Слишком сильный.

– Григорий, как же так? – Верея вскочила, ее руки в отчаянии сжали подол платья, сминая дорогую ткань. – Нельзя же ее просто… выставить! Она же моя подруга! Она в беде!

Григорий взглянул на Лидию, его глаза за стеклами очков сузились, линзы на миг вспыхнули изнутри тусклым зеленоватым светом. Будто он видел не только ее, но и то клубящееся, бесформенное нечто, что обвивало ее шею и плечи, как удав.

– Единственное разумное – вернуть ее в лоно семьи. Пусть Бродский решает свою проблему. Он ее создал,