Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Но мы уходим. Подобно жившим до нас мы осыпаемся желтой листвой, обещающей будущие урожаи.

Был долгий день, полный счастливых и горестных минут, был зеленый луг под синими небесами, пели птицы, смеялись и плакали, любили и ненавидели люди, и был ты, в горячке своего дня не понимающий, что тебе предстоит потерять.

Кто ты?

Путник извилистой тропинки лет? Одинокий бегун, приближающийся к неизбежному финишу? Зачем ты жил на Земле?

Ответа нет, но есть кладбищенская трава, которая знает все.

Что видел Гамлет, заглядывая в пустые глазницы черепа человека, который некогда был шутом? Некогда был шутом... Бедный Йорик, он думал, он мыслил и страдал, он шутил и смеялся, от всего этого остался лишь голыш обкатанного временем черепа. При жизни он любил носить маленького Гамлета на своих плечах. Вот и все, ничего не остается от когда-то жившего на Земле существа. Ничего не останется и от нас. Пустота и забвение, надо только помнить, что ты всего лишь один из миллиардов временных жителей планеты, мы уйдем однажды, а планета даже не заметит нашего ухода — будут лить дожди и светить солнце, будут смеяться и плакать еще живые... Впрочем, я не нов и семьдесят лет назад один из поэтов, пытаясь заглянуть в будущее, написал удивительно точные строки:

 Будет все. Не будет только нас...

Мы уйдем. Останутся пожелтевшие фотографии в альбомах дочек, которые в силу своей женственности лучше иных хранят память о прошлом, останутся на погосте наши постепенно темнеющие кости, которые когда-нибудь будут потрясать воображение потомков, страшные своей отстраненностью от однажды случившейся жизни. Каждый останется живым на малую толику — величину собственной души, которая устремится в общую ноосферу, чтобы воссоединиться там с жившими до нас.

Очень хотелось, чтобы душа моя была интересна им, но еще более хотелось бы распахнуть ее тем, кто останется после меня — пусть они всматриваются в нее, как всматриваются в медово-вязкое течение воды подо льдом, как всматриваются в причудливые облака, похожие своей неповторимостью на души умерших, как смотрят на близкого тебе человека, который внезапно открывает ладони, в которых прячется теплое чудо, понятное только живым.

Царицын, 1997—2002

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

МОНАХ НА КРАЮ ЗЕМЛИ

Ленинград, октябрь 1937 года

Все осталось позади — и мучительные допросы, и наигранный гнев следователя Федюкова, и тоска полутемной мрачной камеры, где в дневное время По дурацкой тюремной инструкции нельзя было лежать или ходить из угла в угол, как этого требовали взвинченные неопределенностью нервы. Напоследок энкавэдэшник долго и мрачно размышлял, рисуя на чистом листе бумаги концентрические круги и непонятные зигзаги, потом вздохнул и хмуро спросил:

— Честно скажи, Аркаша, прямо выкладывай: как будешь вести себя на суде?

— Без утайки, гражданин следователь!

Следователь посопел.

— Так кто ты? — снова спросил он.

— Кадет, гражданин следователь! — без запинки отозвался Штерн.

— Это для меня ты кадет, — хмуро заметил следователь. — А для суда?

— Кадет, конечно, — удивился Аркадий Наумович Штерн, бывший аэронавт ОСОАВИАХИМа, а ныне подследственный из Лефортовской спецтюрьмы. — Что же я, враг самому себе?

— Молодец, — Федюков поиграл карандашом, подвигал бровями, скучающе полистал пухлое дело. — А за что арестован?

— За распространение клеветнических измышлений, льющих воду на мельницу попов и религиозных фанатиков, — без запинки доложил Штерн.

— Точно?

— Как в аптеке!

Следователь сжал мохнатую лапу, и карандаш с треском переломился на две неровные половинки Штерн завороженно смотрел на обломки карандаша. Следователь усмехнулся.

— Вот так, Аркаша, — удовлетворенно скатал он. — И не дан Бог, если мне твое дело вернут на доследование

— Вы же в Бога не верите! — не удержался подследственный. — Тоже, значит, льете воду на мельницу религиозного фанатизма?

Федюков ухмыльнулся.

— Гад ты, Аркаша! — убежденно сказал он. — Классовый враг, пригревшийся на груди нашей молодой советской науки!

Следователь был в прекрасном настроении. Как говорится, кончил дело и гуляет, соответственным образом, смело.

— Чай пить будешь? — спросил он.

— Буду, — дерзко согласился Штерн. — С лимоном и бутербродами.

— Вот сволота! — грустно констатировал следователь. — Ты читал, что Ленин о таких, как ты, мракобесах писал?

— Никак нет! — отрапортовал Штерн, уже понявший за месяцы своего заключения, что со следователями не спорят и ничего им не доказывают. Следователи просто выполняют указания свыше, и любое противоречие задевает их нежную душу настолько, что они тут же пускают в ход свои пудовые кулаки. Штерн уже прошел через все испытания. Для следователя главное, чтобы все шло, как по писаному. Разумеется, писанному ими самими.

Посидев в камере и пообщавшись с такими же бедолагами, ощутив мощь следственной машины на своих боках, Штерн понял, что правило не плевать против ветра было придумано умными людьми. Находились, правда, ретивые, которые пытались найти закон и справедливость. Однако уже через неделю и они покорно подписывали протоколы с самыми бредовыми показаниями, а в камере смущенно оправдывались стечением обстоятельств, застенчиво пряча в тень синяки и кровоподтеки на скулах. Штерн быстро усвоил правила игры, в которую оказался втянут против воли и в которой был бессилен изменить установленные кем-то правила; осознав это, протоколы он подписывал сразу, следя, однако, за тем, чтобы написанное Федюковым не могло повредить другим.

Поведение подследственного пришлось Федюкову по душе. Не выделывается, гаденыш, адвоката не требует, в протоколах расписывается без нажима. Правильный подследственный. Экономит дорогое время работника госбезопасности. И на товарищей зря не клепает. Сам виноват, мол, сам и отвечу. Такому в мелочах и навстречу пойти не грех. Он пододвинул Аркадию Наумовичу обвинительное заключение, и Штерн, не читая и не выпендриваясь по поводу орфографических ошибок, без раздумий написал, что ознакомился с этим заключением и целиком с ним согласен. Следователь шумно вздохнул, спрятал дело в сейф и широким жестом пригласил Аркадия Наумовича к столу.

— Садись, — сказал он. — Чай будем пить... с бутербродами. А ты мне расскажешь про эту... про аэронавтику свою.

— А не боитесь, гражданин следователь? — усмехнулся Штерн.

Федюков поднял брови, долго и подозрительно взирал на непонятно чему веселящегося подследственного, потом буркнул, тайно ожидая подвоха:

— Чего мне бояться?

— Меня же за эту самую аэронавтику арестовали, — сказал