Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Стоит, лицо такое юное, скорбное, и крылья за спиной белым горбом топорщатся. Ты слушай, слушай. Его многие видели, только рассказывать об этом боятся. Ходит поверье, если кто-нибудь про Ангела постороннему расскажет, быть этому разговорчивому убитым. Причем заметь, в самое ближайшее время. Что говоришь? А я не боюсь. Надоело бояться. Потом, какая разница? Сегодня, завтра... Все в землю ляжем, капитан, все прахом будем. Нет на свете ничего, что бы меня держало. Особенно последнее время. Тебе налить? Как знаешь, капитан, как знаешь.

Я ведь сам из Грозного. Учился здесь, отсюда в армию призвали. Вчера Султана Бероева убили. Он со мной в одном классе учился, а при Дудаеве в боевики подался. А ведь хороший был пацан, добрый такой. А потом я его на пленке увидел, он голову мальчишке из спецназа отрезал. Тот за нож схватился, а Султан ему так лениво говорит: — Э, руку-то убери!

Ты мне скажи, капитан, как он из людей в отморозки попал? Как люди вообще из людей в бандиты попадают?

Ты меня не торопи, не запутывай, я и сам запутаюсь. Так вот, каждую ночь появляется Ангел. Белый, скорбный. Стоит над землей, словно плачет. А потом вдруг ка-ак раскинет свои крылья! И с земли к этим крыльям белые струи тянутся. Ага, белые струи! Это я так сначала думал! Души это людские, капитан, можешь мне поверить, я их вблизи видел. Лица молодые, чистые, словно земля и огонь их не коснулись. Летят вверх и теряются среди оперенья.

Эх, капитан, твоими устами... Нет, вы все такие недоверчивые, нет в вас романтики, всему вы пытаетесь простое объяснение найти. Какой к черту туман, капитан! Говорю тебе, Ангел! Его Бог за душами убитых ребят посылает... Я их сам видел, смотрел, как они летели — и Равиль Нурагметов, и Славка Золотарев, все, кто накануне в бою убит был.

Погоди немного, я налью. Давай помянем ребят. Горька ты, сладкая зараза!

И знаешь, капитан, самое страшное, что этому Ангелу разницы нет — наш это убитый или «дух». Он всех принимает. Они ведь все вверх уносились, понял? Я сначала даже обиделся, как же, думаю, так — всех под одну гребенку гребет. А потом понял. Понял я, капитан! Ему все равно, главное, что все это люди, понимаешь? Неправильно это, когда людей убивают, поэтому ему без разницы, чеченскую душу он на небо берет или русского пацана. Нельзя, чтобы людей убивали. Неправильно это. Тут у нас один верующий был, книга у него такая черная была, евангелие называется. Он мне показывал, я сам смотрел, там написано: не убий! Понял, капитан, не убий! А мы вместо этого глотки друг другу режем, шмаляем друг друга почем зря. Вот потому все убитые на этой войне люди ему и достаются. Рогатому здесь делать нечего, капитан, ему у Кремля и Белого дома самое место, только там как раз все живые, все, блин, здоровенькие. Это только мы здесь мясо, во славу Родины, во славу президента. Мы ведь люди простые, у нас иммунитета от смерти нет.

Такие дела, капитан. Ты мне не веришь. Понятное дело, я сам бы подобным рассказам никогда не поверил, подумал бы, что мне лапшу на уши вешают. Но ты можешь сам убедиться. Поговори с мужиками, пусть тебя в Шали до бывшего стрельбища возьмут. Там сейчас довольно безопасно уже, бэтээр каждый день гоняет. Выходи в полночь и смотри на восток, туда, где днем перевал видно. Сам увидишь, тогда и поймешь, что Серафим Николаев никогда не врет, Серафим Николаев только правду всегда говорит. Вот тогда, капитан, мы с тобой и поговорим.

А пока я посплю, капитан. Прошлую ночь в поиске были, да и днем поспать не удалось, надо покемарить минуток двести. Пить еще будешь? И правильно, я тоже не буду. Мы с тобой для разговора выпили? Выпили. Ребят помянули? Помянули. А просто так пить, только водку переводить. Тебя проводить, капитан? Сейчас в Грозном тихо, да и время еще детское, но сам знаешь, чем черт не шутит. Ну, смотри...

На смуглом лице старшины Серафима Николаева явственно проступала усталость, делая лицо осунувшимся и словно бы пыльным. Он наклонился, застегивая карман на колене камуфлированных штанов, встал, крепко пожал мою руку и прошел в глубину подвала, где были сооружены импровизированные нары, на которых спали бойцы. Найдя свободное место, он лег на спину и вскоре уже спал, даже не дождавшись моего ухода.

Дневальный на входе лениво смотрел на меня.

Я подошел и еще раз внимательно посмотрел в усталое лицо старшины. Попрощавшись с дневальным, я вышел на улицу. Развалины домов в быстро сгущающихся сумерках выглядели неуютно. Небеса были затянуты тучами, и на город падал мелкий дождь. Что-то не хватало в городе, я не сразу догадался даже, чего в нем не хватает. В городе не хватало жизни. Ни музыки, ни голосов, даже лая собак не слышно. Только треснет где-то вдалеке сухой выстрел или автоматная очередь резанет тишину.

Серафим Николаев был прав. Богу все равно, кто и каким образом погибнет в этой проклятой и никому не нужной войне. Поэтому он и посылает меня каждую ночь, чтобы забрать души убитых. А сюда я отправился днем, чтобы еще раз увидеть живым этого бесстрашного старшину. Помню, я очень удивился, когда увидел его там, в Шалях. Как мне показалось, он не слишком поразился моему появлению, даже не испугался, хотя другим было очень не по себе. Некоторое время я наблюдал за этим человеком. Он мне поправился, более того — я его даже возлюбил и держал против своею сердца. Трудно было и представить, чтобы один человек мог спасти столько других людей. Там, наверху, о нем уже легенды слагать стали. Кое-кто даже поговаривал, что... Сами знаете, что в этих случаях говорят. И именно потому я сегодня спустился в Грозный. Не то чтобы слишком уж поверил сплетням, но захотелось в последний раз на него посмотреть. Он ведь и здесь был прав, сегодня его имя уже занесли в черные списки Рока. Кто знает, что там будет дальше — привратник Петр уже стар и устал от своей вечной работы.

Может поэтому, а скорее всего, просто так — зря говорят, что у Ангелов нет чувств, — мне вдруг захотелось увидеть это усталое и спокойное лицо еще раз, пока в карих глазах старшины усмешливо дрожит мысль, а душа его еще не свивается в тонкий белый жгут, устремляясь в высоту к моим распростертым