Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

Ее высокая фигура просела, подломившись в коленях и талии, узкие плечи, покрытые черным пальто, опустились, словно у дряхлой старухи. Одежда на теле неряшливо обвисла, точно стала на много размеров больше. Нос заострился. Синеватые тени в подглазьях стали почти черными, и глаза ушли вглубь черепа, превратив лицо в кошмарную сюрреалистическую маску, и она продолжала и продолжала разваливаться, словно была сделана из песка, и доли секунд были изъязвлявшей и стирающей ее водой. Щеки запали. Плотно сжатые губы потеряли все оттенки розового и слились с землистой кожей, отчего рот превратился в узкий кровоточащий порез. Карие глаза потускнели, словно подернувшись белой пленкой. Кожа туго обтянула кости лица, и по ней зазмеились морщины, окончательно разрушая былую привлекательность, — протянулись от крыльев носа к уголкам губ, заложив горькие старческие складки, изрезали лоб под завитками волос, подсекли нижнюю губу, исполосовали шею. Между крупными морщинами развернулась сеточка мелких, и кожа, утратив гладкость юности, съеживалась все больше и больше, становясь сухой и дряблой. Сквозь угольную черноту блестящих кудрей стремительно потекло бледно-белое, съедая волос за волосом, расползаясь по всей голове, и от черного почти мгновенно не осталось и следа, — теперь от пробора на лоб, виски и затылок спускались густо-седые, несвежие, развившиеся пряди. Тонкие, хрупкие пальцы сморщенных рук дрожали в воздухе, будто лапки паучка, торопливо плетущего свою паутину.

Красавица Анна бесследно исчезла, растворившись, как призрак, но и Наташу Чистову невозможно было узнать в этой немолодой, изможденной и преждевременно состаренной тяжелым трудом женщине, тусклые слезящиеся глаза которой смотрели вокруг со странным выражением торжественного счастья. А перед ней на мольберте сияла свежими красками картина, и казалось, воздух вокруг нее дрожит от нетерпения — то, что волей и силой Художника было схвачено, спеленато и втиснуто в картину, жаждало свободы со страстью и яростью живого, непокоренного существа. И те, кто видел холст, так и не смогли понять, что на нем было изображено, — каждому виделось что-то свое — расплывающееся, бесформенное, то ли бесцветное, то ли наоборот радужно яркое; то ли омерзительное, то ли волшебно прекрасное, странно и смутно знакомое и смотрящее на каждого, и видящее, и тянущееся навстречу. Все, чьи взгляды достигали картины, смотрели на нее в упор — даже Андрей уставился на нее, забыв о том, что собирался сделать, и только Сканер и женщина, хотя картина была и в их поле зрения, смотрели в другую сторону. Только они знали, что будет дальше. Теперь в глазах женщины появилась холодная, жестокая решимость, у Сканера же остался только страх, но он не двигался, завороженный предвкушением и осознанием того, что должно было произойти.

Баскаков медленно, вцепившись побелевшими пальцами в подлоктники, выталкивал вверх из кресла свое тело, растерянно глядя на то, во что за несколько секунд превратилась его обворожительная любовница. Охрана вопросительно, чуть ли не умоляюще смотрела на него, не понимая, что происходит и что от нее требуется дальше — следует ли пристрелить столь неожиданно и необъяснимо состарившуюся женщину, или так и было задумано и вмешиваться не стоит. Вита, страшно бледная, зажав рот дрожащими ладонями, как сомнамбула, целеустремленно шла на середину комнаты, аккуратно обходя расставленные на полу лампы, а стоявший у стены мужчина что-то говорил, сам не слыша своих слов, и его рука поднималась, наводя пистолет на двигающуюся фигурку. Слава не поднимался со стула, но, скрючив пальцы, жадно тянулся к холсту, словно обезумевший от жажды к кувшину холодной воды, а Андрей, у которого наручник теперь болтался только на одной руке, сдвинув брови отворачивался от картины, и его тело собиралось для прыжка, — и все это происходило с ленивой медлительностью — так лениво колышутся водоросли в спокойной воде.

Слова женщины, произнесенные разбитым, дребезжащим голосом, услышал только Сканер.

— Ты получило силу… теперь получай и жизнь! Вот тебе твоя картина!

И тут раздался треск. Холст сам по себе вспоролся точно посередине, и в нем открылась звездообразная дыра, тут же почерневшая по краям и начавшая расползаться во все стороны уродливой дымящейся язвой. Картина полыхнула ослепительным, неестественно ярко-синим пламенем, взвившимся почти до потолка, и в следующее мгновение невидимая сила с размаху швырнула Наташу на пол, и в комнате раздался отчетливый треск, когда ее лицо ударилось о паркет. Мольберт пошатнулся, напоминая причудливое одурманенное насекомое, и, охваченный огнем, обрушился вниз, походя отброшенный с дороги тем неведомым, что на мгновение обрело свободу. Но свобода сразу же кончилась, и его, обманутого и взбешенного, швырнуло в новую клетку, слишком тесную для него, в которой ему, по коварной воле спрятавшегося в сознании Художника существа, предстояло пребывать вечно. Оно ворвалось в нее и яростно забилось, наполняясь жизнью, становясь жизнью, распирая свою темницу, не в силах развернуться и уместиться в столь тесном для его новой формы пространстве, и срастаясь с ней окончательно и бесповоротно, становясь плотью и биением сердца, дыханием и электрическими разрядами в клетках, сокращениями мышц и кислородом в крови. Да, оно хотело жизни, но совсем не такой — получив эту жизнь, оно навсегда потеряло свободу и право на вечность. Оно хотело быть самостоятельным. Оно хотело быть отдельным. Оно не хотело жизни в ком-то.

Баскакова вдавило обратно в кресло — с такой силой, что лопнула обивка и отчаянно вскрикнули сломанные пружины. Он выгнулся в жестокой судороге, царапая каблуками блестящий паркет, подлокотники хрустели под стиснувшими их пальцами. Кожа взбугрилась пульсирующей сетью сосудов, белки глаз мгновенно и густо испещрили красные прожилки, и суженные, невидящие зрачки горели среди них, точно капли расплавленной смолы. Рот в беззвучном крике распахнулся так широко, что кожа в уголках лопнула, и теперь в кресле билось нечто жуткое, с рваным звериным оскалом, кроваво-красными глазами и вздувающейся в ритме бешено колотящегося сердца кожей.

Они смотрели.

Наташа возилась на полу, ошеломленно мотая головой, а они смотрели, столпившись неподалеку от кресла, стоя плечом к плечу, застыв на развороте, на подъеме, на шаге, на вздохе и напрочь забыв о существовании друг друга. Опрокинутый мольберт полыхал, уже занялся паркет, и огненные щупальца плитка за плиткой ползли к уютно горящему камину, но огня никто не замечал. Только Сканер, вскинув руки к лицу, медленно пятился к двери, издавая странные кудахтающие звуки — то ли смех, то ли плач, то ли и то, и другое вместе.

Они смотрели, а когда крик Виктора Валентиновича обрел звук и силу, некоторые даже сделали несколько шагов к креслу, приоткрыв рты в жадном, детском любопытстве. Среди них был и маленький врач