Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

в спальню уже вбегали остальные и набрасывались на неожиданное и досадное препятствие. Набрасывались упорно и молча, как призраки-убийцы, и в схватке никто из них не издал ни вопля, ни стона боли. Им нужно было пройти вниз — именно этого хотело ползущее за ними, расплывающееся от собственной тяжести существо, за которым по полу, стенам и потолку коридоров и комнат неторопливо и неотрывно, словно верный пес, следовал огненный вал, гоня перед собой клубы дыма. Один из охранников углядел бледный прямоугольник окна в обрамлении синих штор и, обскочив дерущихся, с разбегу кинулся на него, не раздумывая ни о высоте окна, ни о крепости стекла, и прочнейшее стекло не выдержало нечеловеческой силы удара. Тело, пробив окно, уже наполовину вылетело наружу, когда подскочивший Схимник ухватил охранника за ноги и дернул назад и вниз, насадив животом на торчащие из рамы кинжальные осколки. Человек забился, беззвучно разевая рот, из которого хлынула тугая струя крови, и ввалился обратно в комнату, а Схимник давно отскочил и сцепился с остальными. Кровь уже пропитала его рубашку и спереди, съедая белое нить за нитью, текла из уголков губ, запекаясь в густой черной бороде. Кто-то стрелял в дерущихся из-за мебельного завала, а он хрипло рычал в звериной ярости, оскалившись и сверкая потемневшими глазами. Он обещал пять минут и намерен был выполнить обещание.

XIV

К концу последнего лестничного пролета Свиридов стал задыхаться и охать, бормоча: «Сердце, сердце!» — и почти обвис на руках обеих девушек, предоставив им тащить его чуть ли ни волоком. Это было непросто — маленький врач оказался тяжеленек, и ступив на пол небольшого холла, Вита и Наташа уже сами хрипели от напряжения.

— Куда?! А ну стоять!

Распахнутая настежь входная дверь легко колыхалась взад и вперед — неслыханная во владениях Баскакова вольность — и утренний ветерок свободно перекатывал через порог бурые листья и сухие травинки. Возле двери стоял мужчина, удивленно глядя на спустившихся воспаленными глазами, и Вита сразу же узнала в нем охранника, которого еще в городском особняке так удачно окатила нашатырем.

— Я сказал стоять! — повторил он, не сводя с них глаз и в то же время кося наверх, откуда долетали грохот и странный вой. Его ноздри шевелились, настороженно втягивая уже вполне отчетливый запах гари. Он шагнул им навстречу, и в его руке блеснул нож. — Никто не…

Его голова вдруг запрокинулась назад, из-под суматошно взлетевшей к лицу ладони хлынуло темное, и только потом стоявшие возле лестницы услышали звук выстрела. Охранника мотнуло вправо, он боком свалился на пол и застыл, продолжая прижимать ладонь к лицу.

— Не стойте! На улицу! — крикнул прыгавший через ступеньки Слава. Толкнув Наташу вперед, к распахнутой двери, он подхватил Свиридова и почти понес его к двери. Маленький врач, пыхтя, еле успевал перебирать ногами.

Где-то наверху грохнул выстрел, потом еще один. Раздался приглушенный звон бьющегося стекла. Вита, побелев, замерла в дверях.

— Идем! — выскочившая откуда-то сбоку Наташа схватила ее за руку. — Нам нужно дойти до ворот.

Вита, не тронувшись с места, резко, почти брезгливо отдернула руку.

— Не трогай меня! Я…

— Ты пойдешь, твою мать! — заорал Слава, оборачиваясь, но не останавливаясь. — Или потащу тебя за волосы! Не для того он сейчас…

Он осекся и отвернулся, вспомнив взглянувшие на него из дверной щели глаза. Наташа мягко, но настойчиво потянула Виту вперед, и той показалось, что даже сквозь куртку она чувствует холодную сухость и вялость кожи ее руки.

— Поторопись! У нас очень мало времени!

— А что будет потом? — Вита попыталась обернуться, но Наташа не дала. Ветер привольно играл ее короткими седыми прядями, мягко перебрасывая их с лица на затылок и обратно. Согнувшаяся, сгорбленная, она теперь казалась одного роста с Витой, и дыхание из ее рта вырывалось хриплое, сбитое.

— Потом? Я уже не знаю, но, кажется, будет плохо, — голос Наташи прозвучал печально и в то же время в нем было некое облегчение. — Я ведь не Художник больше. Художник остался там, наверху. А я — не Художник.

* * *

Существо умирало.

Запертое, обманутое, ненавидящее, обреченное, оно упорно продвигалось по коридору к двери в комнату, оставляя на полу широкий кровавый след, и кровь спустя несколько секунд вскипала в ползущем следом пламени. Тело, не в силах нести такую чудовищную нагрузку, разваливалось, сосуды, не выдерживая давления бешеного тока крови, которую гнало в безумном ритме сердце, полопались во многих местах, пулевая рана в животе сильно кровоточила, и жизнь уходила с каждым метром, на который удавалось продвинуться вперед. Это его не останавливало. Оно не хотело умирать. Но и жить таким тоже не хотело, и продолжало ползти и выть от сознания собственного бессилия перед неумолимо надвигающейся смертью. Смертью окончательной.

Оно уже не помнило о существовании человека, чьим телом стало, и не пыталось его искать, хотя знало, что он, возможно, еще барахтается где-то внутри него — бесплотный, безумный сгусток, снова и снова перемалываемый чужими эмоциями. От него осталась только безликая память — как позабытая на столе книга, которую можно листать, как вздумается. По сути, он был уже мертв. Но это было не важно. Важным было то, что оно получило, наконец, в полное владение тот дар, к которому так стремилось, но воспользоваться им уже не могло.

Проталкивая свое тело вперед, существо иногда замедляло движение, чтобы вновь и вновь посмотреть на свои руки. Не обмани его собственный двойник, не придай ему раз и навсегда материальную, живую форму, из-за которой теперь разрушалась, не могущая растянуться и вместить ее в себя, человеческая плоть, — не сделай он подобного, тогда эти руки, бесплотные и послушные, могли бы стать чутким, волшебным инструментом. Но теперь это были ни на что не годные, разбухшие лапы, похожие на огромные волдыри. Из-под растрескавшейся кожи сочилась густая, грязно-алая жидкость, скрюченные вывихнутые пальцы не смогли бы ничего удержать, в том числе и кисть. Этим рукам не суждено было нарисовать ни одной картины.

Да и времени уже не оставалось.

Существо неумолимо разрушалось вместе с телом. Его зрение и слух ухудшались стремительно, гасли ощущения гладкости и легкой теплоты пола и вкуса собственной крови на языке. Дышать становилось все труднее, боль отдалялась, и это приносило существу новый оттенок страха, прежде незнакомый. На ходу оно чувствовало, как где-то внутри него что-то продолжает непоправимо смещаться и рваться, но сделать ничего не могло. Тело, с которым оно срослось, не подчинялось ему, как прежде это делала клетка-Чистова,