"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

Князь слушал не шелохнувшись. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, замер на её лице, выискивая не слабость, а ту самую сущность, что вела её к газгольдерам. Когда она замолчала, в комнате повисла тишина, звенящая, как натянутая струна перед разрывом.

— Герцогиня, — начал он, и его бархатный голос был мягок, но непоколебим, — ваша история... трагична. Факты... указывают на аномалии в управлении городом N.

Пальцы Лидии, сжатые в замок на коленях, чуть разжались. Под слоем льда шевельнулся обманчивый спазм. Папа, мама, сестра... их смерть что-то значит?

— Однако, — князь сделал паузу, и каждое слово обретало вес надгробного камня, — то, о чём вы поведали... это не просто коррупция. Вы прикоснулись к чему-то древнему. Глубоко укоренённому. Вскрыть такой нарыв... значит, рисковать заразить всю империю. Вмешательство короны в дела Старшего Света... — он медленно покачал головой, — это игра с огнём, способная спалить не только ваш город.

Он поднял руку, властно останавливая её немой протест.

— Ваша личная трагедия вызывает сочувствие. Но интересы государства... иногда требуется принести жертву на алтарь общего спокойствия.

Отказ был окончательным, как приговор. Князь встал, склонился в безупречном поклоне и вышел. Прежде чем выйти, Лидия мельком взглянула на хрустальную пепельницу. Серый пепел внутри медленно, едва заметно, шевелился, словно кто-то невидимый ворошил его тонкой спицей — точь-в-точь как в кошмарах, преследовавших её после использования «Ока».

Она стояла посреди кабинета, чувствуя, как пол уходит из-под ног, превращаясь в зыбкую трясину болот, что поглотили её прошлое. Она поставила на эту карту всё — последнюю надежду на закон, на «Покровителя», на справедливость, которую обещали Коробейники. И проиграла. Закон оказался бессилен перед «древними правилами игры», о которых говорил Таинственный Гость.

В тот вечер, глядя в тёмное стекло на огни чужого города, она поняла. Если закон бессилен, она будет играть по иным, древним правилам. Если её боль, ярость и тот самый «гость» внутри — единственное, что осталось, она отточит их, как отравленный стилет. Она не знала как, но поклялась своему отражению, в котором угадывались черты сломленной матери: Ричард Безупречный и тени Старшего Света пожалеют, что не добили её. Она найдёт способ. Одна.

Из полумрака смежной гостиной за ней наблюдали. Верея видела, как застыла спина; как сжались кулаки; как в глазах, обычно таких ясных, вспыхнул и погас тот самый ледяной огонь одержимости, которого она боялась больше всего. Рухнула последняя надежда на спасение *через закон*. Теперь её Лидия, её обещание, данному пеплу, была загнанным зверем, готовым ринуться в пропасть. Оставить её здесь, в этой позолоченной клетке Коробейников, чьи игры уже стоили жизни её семьи, значило подписать смертный приговор.

Верея медленно разжала собственную ладонь. На коже краснели четыре ровных, кровавых полумесяца от её ногтей. Её место было не здесь. Её место — там, где тлел пепел особняка Штокманов. Там, где Григорий, оставшийся в Городе N, искал улики. Только там, перекопав всю грязь этого города, она сможет отыскать правду, способную защитить Лидию от неё само́й и от планов её же клана.

Вечер того же дня повис в синей комнате тягучим, нездоровым затишьем, хрупким, как лёд над болотной трясиной. Молчание, густое и колючее, наконец прервала Верея. Она не смотрела на Лидию, укладывая в дорожный саквояж немногочисленные пожитки, её движения были резковаты, почти деревянными.

— Тебе стоит остаться тут, — голос её прозвучал приглушённо, будто из-за толстой стеклянной стены. — Я буду слать вести. С оказией, через надёжных людей.

Лидия не ответила. Она сидела, вцепившись пальцами в бархатную обивку кресла, и всем существом своим — напряжённой спиной, сведёнными плечами, мертвенной бледностью — излучала такое молчаливое, острое отторжение, что воздух казался напитанным им. Под кожей пульсировала знакомая ярость, тот самый «гость», что кормился её болью и протестом против новой клетки. Сердце глухо и бешено колотилось в груди, рвалось вперёд, туда, где оставались пепел и ответы.

— Понимаю, сидеть сложа руки — не в твоём характере, — Верея сделала паузу, подбирая слова, острые, как иголки. — Но, может… может, поищешь союзников здесь? Выйди на связь с роднёй по отцу. Они здесь, в столице. У них есть вес.

Лидия задумчиво прикусила губу, и в глазах её мелькнула тень давнего материнского предостережения, вычитанного в пожелтевших страницах дневника. Многолетняя, мертвенная тишина, разделявшая их семьи, была не случайностью, а наказанием, предначертанным отцу, Алексею Штокману, за какое-то давнее предательство. Детали тонули в тумане, но одно она уловила отчётливо: эти люди были не помощниками, а судьями. Обратиться к ним — значит сыграть в игру, правил которой она не знала.

Но чтобы унять тревогу подруги, дать ей уйти хоть с каплей спокойствия, Лидия молча, с трудом кивнула. Жест был тяжёлым, вымученным, не обещающим ничего.

Верея, стараясь не встречаться с ней глазами, прихватила с комода холщовый мешок с доказательствами — тот самый, что весил, как вся их сгоревшая жизнь. Документы о махинациях Ричарда, следы усыпляющего зелья, добытые Григорием, — всё, что они так бережно везли в столицу, веря, он станет их щитом и мечом. Теперь эти улики возвращались в самое пекло. Наследница клана Коробейников, заложница собственного долга и чувства вины, возвращалась в Город N, оставляя за спиной подругу, в чьих глазах уже не осталось ничего, кроме холодной, бездонной решимости.

ГЛАВА 2: ПОЧЕРК ПЛАМЕНИ

Карета, увозившая их от давящего молчания пепелища, подпрыгивала на булыжниках, и каждый толчок отдавался в висках Вереи, словно удар молота по наковальне, отмеряющий расстояние от трупов. Внутри царила своя, не менее гнетущая тишина, густая и липкая, как болотная тина. Смотрела в запотевшее стекло, за которым проплывали тусклые, маслянистые огни ночного Города N, похожие на глаза спящих чудовищ — равнодушные, полуприкрытые, но видящие всё. Они видели, как горел особняк, — пронеслось у неё в голове. И им было всё равно.

Григорий сидел напротив, Вереи. Тени скрывали его лицо , и только блики на стёклах очков выхватывали из мрака резкие линии скул и плотно сжатые губы. Он вцепился в прочный кожаный саквояж на коленях, будто боялся, что его отнимут. Внутри, как Верея знала, лежали их первые, жуткие трофеи: дневник Ольги, кричащий со страниц молчаливым ужасом заточения, и несколько образцов, аккуратно завёрнутых в пергамент, словно священные реликвии из погребального костра. Реликвии их общих неудач.

— Князь Оболенский был прав в одном, — его голос прозвучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. — Это —