Цвет из иных времен - Майкл Ши

мыса. По мере того как они продвигались на северо-восток, северный столб Золотых ворот исчезал из поля зрения, затем лес стал гуще, а склон – круче, и Макси сосредоточилась на тропе.

Леон шел по пути – хотя путем его было назвать сложно, – который пересекал другие более протоптанные дорожки, круто спускающиеся к пляжу. Тропка, огибая утесы, постепенно спускалась.

Обрывы стали отвеснее, и склон холма сузился в глубокую складку. Внутри этого шва пролегал более тесный и низкий овраг. Одна голая земля, густо заросшая по гребням с обеих сторон, тянулась на сотню ярдов вниз по склону, а дно составляли голые скалы и красноватая глина, покрывавшая плоть утеса.

– Скат тут крутой, – тихо сказал Леон, остановившись и повернувшись к ней. – Готова? Надо спуститься вон к тому выступу под нижним уголком, видишь?

– Готова, – огрызнулась Макси.

И все же скат резко шел вниз, приходилось врезаться пяткой в землю и хвататься за кусты, дабы не потерять опору. Рамзес зашевелился в переноске и принюхался к холодному голубому утреннему воздуху.

Они дошли до покатого участка. Леон приказал остановиться, и они заглянули вниз. Оттуда исходило влажное дыхание. Он указал выше по склону.

– Глянь. Видишь ручей, что течет оттуда?

Там, наверху, в глине, вокруг шва, земля сочилась влагой – и да, Макси увидела тонкую струйку, проложившую себе путь к самому дну оврага и дальше вниз, за кустарники.

– Он не течет.

– Заметь, гладкий. Прозрачный, но словно густой, верно?

– Ну да, есть там влага. Что с того?

– Вот из этого оврага, прямо отсюда, приходит пена на пляж.

– Слушай. Леон. Смеешься, что ли?

– Нет. Ты так считаешь, так как ни хрена не знаешь.

– Так. Не нравится мне, как ты выражаешься. И усы твои тоже не нравятся. Они похожи на усы на заднице моржа.

– А ты видела усы на заднице моржа?

– Белого моржа.

– Ладно. Согласен. С чего тебе мне доверять? Но вот что тебе скажу. Вернись сюда вечером незадолго до темноты, найти укрытие, не высовывайся и наблюдай за ущельем. Долго ждать не придется – быстро поймешь, о чем я.

Косые лучи утреннего солнца скользнули в окна кухни. Сидя в кресле, Морин мечтательно разглядывала тарелку Таши, рассыпанный по линолеуму корм – от самой кошки не осталось и усика. Ее съело то, во что превратился Маффин!

Событие удивительное, но впереди ждало большее. Несколько часов Морин провела в полном спокойствии, правда, спокойствие это не походило на обычное – оно ощущалось богаче, мощнее. Ею завладело чувство золотой цельности, физической завершенности и четкой цели. Она была совершенно расслаблена и полна энергии.

А что самое странное, она ощущала собственную множественность. Теперь в голове сновали не единичные мысли, а целый хор. Впервые за долгую жизнь Морин осознала, что разум ее находится не внутри тела, не в полной мере – скорее, он забрасывал тело постоянными вопросами и испытаниями, приходящими по большей части извне.

Озарение это пришло к ней после того, как она впервые почувствовала, что разум ее находится как раз-таки внутри – точнее, существовал в трех отдельных частях тела. Первый оказался в верхней части туловища – Морин видела его изнутри. Она была внутри собственной грудной клетки. Не воображала, а пребывала внутри, в окружении скользкой от крови плевы, в набухших кровью буханках-легких.

Удивление отозвалось эхом – поскольку вместе с тем Морин находилась в ногах – отдельно в каждой, – и сознание обвивало длинные кости подобно призрачному плющу, восхищаясь архитектурой мышц, сухожилий и вен.

Никогда еще Морин не чувствовала себя настолько цельной, необычайным сооружением из костей, мяса и души! Чудесная прохлада разлилась по тройственному «я» – словно она окунулась в темнейший, глубочайший и чистейший омут.

Пребывая глубоко внутри себя – внутри трех «я»! – она не сразу поняла, что глаза ее закрыты и лежит она в пронизанной солнцем тьме. Морин велела векам подняться – но оказалось, что век у нее нет, ничто не отозвалось на импульс воли. Однако же отсутствие это было несущественным – слишком уж прекрасной казалась структура тканей и вен, в которую она, завернувшись, погружалась все глубже.

Морин попыталась прикоснуться к себе, дабы узнать, как меняется тело, и оказалось, что у нее не осталось рук, в то время как ступни, по ощущениям, выпирали, опухали (раздался отдаленный звук рвущихся тапочек); место, где ноги соединялись с талией, истончилось, завернулось, и сама талия ровно так же закрутилась… В конце стремительного распускания три связанных хвостика разъединились.

Ноги Морин сильным движением мускулов вытянулись вперед, и они (другие «я» в каждой конечности) удалились, устремились, словно рептилии, по коридору, нырнули – сначала одна, потом другая – со скользким шорохом через дверцу для собак.

А Морин, оставшаяся в кресле, подергивала хвостом в метаболическом ритме, очарованная мощной силой, расцветающей в новой могучей оболочке.

Преображение! Оно шло все быстрее и быстрее. Плоть натянулась и похолодела. Плавными конвульсиями голова и челюсти захватили всю массу прежнего тела от ребер и выше. И вернулось зрение! Да еще какое, господи! Взглядом Морин могла описать вокруг себя полный круг, огромные зрачки вращались, как смазанные шарикоподшипники, глаза увеличились, дабы охватить весь мир, уловить малейшее движение.

С огромной челюстью, с покровом, похожим на блестящую, прочную, как кожа, броню, она вырвалась из своего одеяния. Вспрыгнула с кресла, описав дугу, как дельфин, ударилась об пол, к своему удивлению, четырьмя маленькими ножками с когтистыми ступнями, смягчившими удар. И поползла к входной двери.

Святые небеса, как же Морин голодна! В желудке бушевала пустота, циклон нужды. Но голова не влезала в маленькую дверцу для собак, а передняя лапа была не приспособлена для ручек. Морин бросилась на дверь, проломив продольную трещину, и голова загудела от боли. Не стоило использовать ее в качестве тарана. Инстинкт подсказывал, что еда – сила и с каждым приемом пищи сила будет расти. Через кухонное окно выбраться наверняка легче. Морин желала полакомиться чем-нибудь крупным, и мысли о заднем дворе – что крутились в голове, пока она проворно двигалась по коридору, – помогли мгновенно определиться с трапезой.

Кинг надоедал лаем каждый раз, когда она работала в саду.

Морин запрыгнула на кухонный стол. Ноги словно росли с каждой секундой, и Морин приготовилась к более мощному прыжку – прямо на двойные стекла над кухонной раковиной.

Вырвавшись на утреннее солнце в россыпи сверкающих стеклянных брызг, Морин упала, раскинув ноги, – бум! – на мягкую, пышную лужайку.

Кинг жил через два дома. И даже сейчас намеренно продолжал упрямо, отчаянно лаять.

Она взглянула на крепкий дощатый