"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

в этой правде родилось новое понимание. Лидия. Она не была ангелом. Не была трофеем. Она была такой же, как он. Осколком. Её «тёмный сгусток» был таким же клеймом системы. Их обоих вырастили для чужой цели.

Он обернулся, посмотрел на огни своего особняка. Своей клетки.

Решение пришло тихо. Он больше не будет играть по их правилам. Его место было здесь, в пепле. И его единственным союзником была та, чью жизнь он разрушил.

Он в последний раз провёл рукой по спёкшейся стене.

Прощайте, Алексей Александрович. Наша партия окончена. Пора начинать новую. Против них всех.

И, развернувшись, Дмитрий Бродский твёрдым шагом покинул пепелище. Впереди его ждала война. И впервые за долгие годы он чувствовал, что идёт на неё правильной стороной.

ГЛАВА 7: НЕОЖИДАННЫЙ СОЮЗ

Тишину в кабинете Дмитрия Бродского нарушали лишь два звука: мерное тиканье маятника да приглушённый треск догорающих в камине поленьев. Свет от пламени отбрасывал на стены, обитые тёмным штофом, неспокойные тени, заставляя резных угрей на ручках кресла, извиваться в такт этому плясу. Воздух, густой от запаха воска, старой кожи и сладковатого душка тины, въедался в лёгкие, напоминая о крови, что текла в его жилах — крови, которая теперь стала ему ошейником.

Его перепончатые пальцы сжали ручки кресла так, что дерево затрещало. Мысли, обычно холодные и выверенные, метались меж трёх огней: пепел Штокманов, исчезнувшая сиделка Ляля, и нависшая над ним самим угроза. И Лидия. Имя, словно спичка, чиркнуло в сознании, и вспыхнул навязчивый образ: тонкая, почти хрупкая линия её шеи, уходящая под кружево ее вновь нового платья. Он почувствовал, как могла бы отозваться его кожа на её коже — не жаром, а ледяным ожогом этого запретного влечения. Представил, как пальцы скользят по щеке, ощущая под собой пульс, как она вздрагивает, а в зелёных глазах, обычно полных ненависти, вспыхивает самое, давно утраченное доверие.

Воспоминание нахлынуло внезапно, яркое и болезненное, смывая сладкий мираж.

Библиотека родового особняка. Ричард Безупречный, смотрел на него взглядом дохлой рыбы.

«Беспокойство твоих тётушек понятно, Дмитрий. Состояние твоей супруги... становится проблемой. Публичный скандал — это уже не частное дело. Это — вызов».

Жаберные щели на его шее судорожно сжались, нехватка воздуха стала физической.

«Лидия пережила тяжёлое потрясение. Она не в себе».

«Именно поэтому она должна быть ограждена. Для её же блага. И для блага твоего рода. Нестабильный элемент... Совет Старших смотрит на это с большим беспокойством».

В его словах не было приказа. Лишь ледяная констатация. Отказ означал открытый вызов. А вызов — неминуемое падение.

«Я... позабочусь об этом», — выдавил он, и на языке встал вкус горечи и предательства, словно он проглотил комок болотной тины.

Воспоминание отступило. Дмитрий с силой вжался в кресло. Он не просто согласился. Он стал соучастником. Подписал бумаги, объявляющие жену безумной, чтобы сохранить призрачную безопасность. Но петля затягивалась. Ричард и Старшие расчищали поле. Штокманы были первой ласточкой. Теперь — его очередь.

Он просто хотел защитить её. Но сломал. Ради системы, которая теперь пожирала его самого. Мысли о формальном разводе, о новой, «подходящей» жене из стана Старших, казались единственным логичным выходом. Пустой, бесцветной, но безопасной жизнью. Но мысль о том, чтобы навсегда вычеркнуть Лидию из своего мира, прожигала изнутри яростным, нелогичным протестом. Её место в жизни, в его доме, в мыслях было единственной точкой опоры, которую он не мог позволить себе потерять.

Защититься. Оставался один, отчаянный шаг. Обратиться к тем, кого он считал союзником. Григорий. Он вспомнил ту ночь, когда израненный учёный приполз в его кабинет — живое доказательство того, что угроза реальна. Их странный, выстраданный союз, заключённый в полумраке над телом Григория, теперь должен был стать их единственным щитом. Безумный риск. Но выбора не оставалось.

Он резко встал, подошёл к письменному столу. Чернильница, тяжёлая,из обсидиана отразила искажённое пламя камина.

«Григорий. Обстоятельства требуют немедленной встречи. Угроза едина и исходит из общего источника. Полночь. Набережная Переплетения, 17. Вход со стороны канала. Приходите оба. Д.Б.»

Он запечатал письмо сургучом без герба — знак личной, а не фамильной инициативы — и дёрнул за шелковый шнур звонка. Почти сразу же, будто ждал за дверью, появился Степан, его тень, отбрасываемая на паркет, была неестественно длинной и тонкой.

«Передай. Только в руки».

Написав, он попытался собраться с мыслями, но образ Лидии, одинокой в своих покоях, не давал ему покоя. Он вышел и направился в её комнату.

Дверь была приоткрыта. Лидия сидела у туалетного столика, уже в ночной рубашке, и расчёсывала волосы. Свеча в канделябре мягко освещала линию её плеча, шеи, отражалась в тёмном зеркале, создавая вокруг её силуэта мерцающий ореол. Увидев её такую — беззащитную, отстранённую, — Дмитрий почувствовал, как робость, знакомая им с первых дней брака, снова сковывает его. Он отвернулся, уставившись в тёмный коридор, где гасли газовые рожки, и проговорил, не глядя на неё, голосом, лишённым всяких интонаций:

— Оденься. Ты нужна мне.

— Куда? — её голос был ровным, но в нём, как рябь на воде, угадывалось напряжение.

— Внизу. Жду, — бросил он через плечо и, не добавив больше ни слова, зашагал прочь, шаги глухо отдавались в пустом коридоре. Дверь он оставил приоткрытой — немой приказ.

***

Карета с зашторенными окнами, без гербов, покачивалась на ухабах брусчатки, увозя их в ночь. Внутри царила густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь скрипом рессор и приглушённым гулом города за стенками экипажа. Они сидели друг напротив друга, разделённые пропастью лет, обид и невысказанного. Дмитрий смотрел в темноту за окном, его профиль в отсветах редких фонарей казался высеченным из камня. Лидия, закутанная в тёмный плащ, старалась дышать ровно, чувствуя, как каждое неровное движение экипажа бросает ему если не в объятия, то в опасную близость.

На особо резком повороте карета кренилась, и его колено внезапно, жёстко упёрлось в её колено. Она увидела, как его пальцы судорожно сжались на ручке сиденья. Касание длилось мгновение, но оно прожигало ткань платья и юбки, словно раскалённое железо. В теле её что-то дрогнуло — не гнев, а нелепая, предательская вспышка чего-то острого и забытого. Она резко отодвинулась вглубь сиденья, вжавшись в бархатную обивку.

— Аккуратнее, — вырвалось у неё, голос прозвучал тише, чем она хотела, и ей почудилось, что в нём слышится не приказ, а смущение.

Он не ответил и не извинился. Не повернул головы. Но в сгустившейся тишине