Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Герой повести, рукопись которой кочует между письменным столом и кухней, так представляет себе свою смерть: «Это будет, в общем, нестрашно. Ведь не так страшно само умирание, как ожидание его. Это случится ноябрьским утром, у меня просто остановится сердце. Будет солнечно, но откуда-то с совершенно голубого неба посыплет снег и начнет таять, едва коснувшись моего лица. Я упаду в парке, через который хожу на работу. Несколько минут я еще проживу. Умирать будет нехолодно. Но от того, что небо такое голубое, умирать будет горько. Потом слезы домашних, каменные лица друзей, вздохи чужих: еще молодой, мог бы пожить. Но никто не скажет, даже не подумает о главном: «Вот умер человек и ничего в жизни не совершил». Будут плакать по мне, но никто не заплачет, не изойдется криком о главном. А это горше, много горше смерти под голубым нехолодным небом — и то, что жизнь прошла бессмысленно, и то, что этого никто не понял...»

На гардинах тени. Скоро рассвет. А я все гляжу в потолок. Уже не заснуть, не заснуть...

Снится: у меня сын. Я учу его кататься на велосипеде. Ножки едва достают до педалей. Ночью вхожу в детскую — как он там? Подойти, поправить одеяло, прислушаться к дыханию. Наклоняюсь к кроватке и — заранее ощущение ужаса — притрагиваюсь к окоченевшему, скрючившемуся тельцу.

Бешено стучит сердце. Или это часы? Никак не доходит, что все приснилось.

Встаю, стараясь не скрипеть пружинами раскладушки. Ухожу на кухню. Закуриваю.

Сон не идет из головы, и откуда-то выплывает: «Благодарю Тебя, Отец! Благодарю Тебя!» Это из дневника Льва Толстого. Он пишет о смерти семилетнего сына. Для него уход ребенка — великое душевное событие, распутывающее ложь жизни. И непонятно, чего больше в этом обращении к Отцу Небесному — смирения или гордыни.

На работу опаздываем. В открывшиеся двери лифта видим: в конце коридора стоит, уткнувшись лбом в стену, Валерия. Она вроде бы смеется. Подходим ближе — плачет.

— Толя умер, — говорит она.

— Что?..

— Толя умер...

Собираемся у редактора. Шеф молчит, отсутствующе перебирает бумага на столе. Шурик, глядя перед собой, повторяет глупую фразу:

— Это как же так? Как же так, братцы?!..

Толя умер от инфаркта.

— Болезнь неравнодушных, — вдруг говорит редактор. — Какой честный, какой порядочный был парень!.. Надо бы образовать комиссию по организации похорон. Формально я, наверное, должен стать председателем, но нужен кто-то, кто возьмет на себя неформальное руководство...

Едва ли не полчаса расписываем роли. Шеф вошел во вкус и никак не остановится. Валерия весь этот бред стенографирует.

— Еще немного, и я брошу в него чем-нибудь, — шепчет Шурик, но, к счастью, шеф, на полном скаку прерывается и вспоминает, что ему надо быть на каком-то круглом столе.

— Сами додумаете, если я что забыл, — даст он последнее указание.

На выходе из кабинета нас встречает Пониматель. Торжественный и необычно прямой. Выбритый.

— Толя умер, — говорю я ему.

— Я знаю. Его звездочка взошла в два часа ночи.

— Ночью шел дождь, ты не мог видеть этого.

Затевать с ним сейчас спор — великий идиотизм, но мне трудно сдержаться. Всегда покладистый Пониматель неожиданно тверд:

— При чем здесь дождь? Я понял это.

О, Господи!

В середине дня едем к Толе домой.

Его жена неподвижно сидит в углу, глаза сухие, воспаленные. Увидела нас, вздрогнула, но сдержалась — не заплакала. Девочка еще ничего не понимает, удивляется, почему ее не повели в садик. Берет у Шурика — и когда он успел захватить? — плитку шоколада, с шелестом разворачивает и начинает есть.

В квартире вовсю хлопочут соседи. Помогаем выносить из комнаты мебель, после бесцельно толчемся на кухне. Я стою напротив двери, вижу: сползла накидка с зеркала в прихожей. Прилаживаю ее на место, старательно убираю складки, опять снимаю, нахожу кнопки и прикрепляю, теперь уже намертво. Надо чем-то занимать себя, невозможно молча стоять и ждать.

Толю должны привезти вечером.

О какой опасности говорил вчера Пониматель? Неужели чувствовал? По ассоциации перескакиваю на кошек, которые будто бы предчувствуют землетрясения... Спрашиваю:

— В котором часу это произошло?

— Было ровно два ночи, — отвечает соседка. — Галя закричала за стеной... Так кричала, так кричала...

Вот тебе и дар кошек!

Вечереет.

С наступлением темноты отключается электричество. Обыкновение новостроек, помноженное на закон бутерброда. Двери квартир на лестницу распахнуты; слышно, как рядом звонят в управление энергоснабжения, женский голос кричит: «У нас в доме покойник, а вы!..»

Привозят Толю. Вокруг машины много народа, каждый что-то советует.

Беремся за носилки.

Толина квартира на восьмом этаже. В лифт носилки не входят.

— Нужно ногами вперед, — говорит кто-то.

Разворачиваемся. Идем по лестничным маршам. Впереди нас несут подсвечник с тремя свечами. Громадные тени на стенах. Ощущение чего-то совершенно ирреального. Мы с Шуриком несем сзади. При наклоне Толя начинает сползать, и приходится свободной рукой упираться ему в голову. Вдруг кажется: лоб теплый. Мелькает невероятное, за пределами здравого смысла: его еще можно спасти.

Мы идем, отбрасывая громадные триединые тени. Мы идем вверх. Мы уже на третьем, на четвертом, на пятом этаже. Мы несем своего товарища. Но его смерть еще не осознана нами. Когда это случится, каждый из нас — я верю! — поймет в себе нечто, чего не понимал раньше. Я твердо верю в это.

Мы идем вверх. Мы уже на шестом, на седьмом этаже. Включается свет, бьет по глазам. И я чувствую, как одеревенело плечо, как устала рута. И я вижу заострившееся лицо, складки, натекшие к тонкой, почти как у мальчика, шее.

И я вижу: Толя Ножкин умер.

Но понимание себя не приходит.

Если умирает знакомый, поневоле начинаешь вспоминать, когда ты его видел последний раз, как он выглядел, что говорил. Но я не могу вспомнить, каким видел Толю в последний раз. Не запомнилось.

Ира сказала мне как-то: «Ты очень похож на Ножкина. Только у тебя нет опыта поражения». — «А это обязательно?» — спросил я. «Для таких, как ты, — да. Вам это нужно, чтобы окончательно определиться: либо сломаться, либо утвердиться на ногах». — «И Ножкин, по-твоему, сломался?» — «Он уже все, сошел на нет...»

При воспоминании об этом разговоре я всегда испытываю не совсем понятное мне самому раздражение.

Гроб привезут завтра. А пока мы опускаем Толю на застланный