Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Это первое, что я слышу и вижу, открыв дверь. Во всем десятке редакций, расположенных в нашем здании, нет, наверное, ни одной мало-мальски симпатичной особы женского пола, хотя бы раз не побывавшей у нас в комнате. Приходят они, конечно, не ко мне, а к Шурику.

— Принес воду'? Давай, чай заваривай! — командует Шурик, не выпуская талию Валерии. И снова на всю редакцию: — О, Валерия, любовь моя, выходи за меня замуж! Выходи хотя бы на полчаса!

Ира сидит у окна, молча наблюдает за ними. Мне она кивнула как постороннему. Ну и ладушки. Сажусь за стол и пытаюсь писать.

Я никогда не сумел бы броситься на пулемет, но в концлагере, верю, в подлеца не превратился бы. Легко рассуждать об этом, постукивая одним пальцем на машинке. Особенно если не вспоминать усвоенную через синяки банальную истину: настоящую цену словам определяют только конкретные обстоятельства.

Мой одноклассник Леня Карапетян довел до гипертонического криза военрука, весьма логично доказывая бессмысленность подвига Александра Матросова, а через девять лет погиб со своим взводом в Афганистане, вызвав огонь на себя.

Хихиканье за соседним столом превращается в истерический визг. На пол летят бумаги, стаканчик с карандашами. Валерия обороняется от Шурика. Эта сцена повторяется каждый день, не выходя за рамки однажды найденного сюжета.

Открывается дверь. На пороге редактор.

Валерия вмиг делает серьезное лицо и выпархивает в коридор. Редактор — седина ему в отсутствующую бороду, бес в присутствующие ребра — ревнив, как Отелло. Сейчас последуют санкции. Он выйдет, потом минут этак через пять позвонит и скажет деревянным голосом: «Александр Васильевич, зайдите ко мне». Обращение по имени-отчеству для него высшая форма иронии.

И точно: не успел Шурик привести стол в порядок, как звонит телефон. Шурик с ухмылкой — нет в нас почтительности к начальству — удаляется. Мы с Ирой остаемся вдвоем.

Она затягивается дымом по-мужски глубоко, улыбается.

— Так чего же это ты вчера испугался? — говорит она. Я не знаю, как отвечать.

Вчера я дежурил по номеру, и у нас неожиданно слетел материал на пол полосы. Я позвонил жене, чтобы рано не ждала, а тут все переигралось в обратную сторону. Индульгенция на позднюю явку была, однако, уже получена.

— Зайдешь? — спросила Ира, когда я проводил ее до дома. После развода она живет с матерью, неделю назад мать уехала в санаторий. Я знал это, и она знала, что я это знаю.

— Зайду, — сказал я.

И зашел. А потом позорно бежал, убоявшись назревавшего адюльтера.

Ира для меня нечто вроде Прекрасной Дамы. Каждому нормальному мужику, пусть даже он сам в этом ни за что не желает признаваться, нужна Прекрасная Дама. Если ее нет, ее стоит выдумать. Но адюльтер с Прекрасной Дамой — вещь противоестественная. И мне нечего сказать Ире. Вряд ли я смогу что-нибудь объяснить, и вряд ли она захочет меня понять.

— Так чего же ты вчера испугался? — повторяет она.

Хоть бы телефон зазвонил, что ли...

Ира хочет еще что-то сказать, но... входит Пониматель. Слава тебе, Пониматель, спаситель мой!

На фоне наших взаимных приветствий Ира исчезает незаметно.

Я не знаю ни одной приличной редакции, которая не имела бы «своего» сумасшедшего. Вообще, наличие такого человека — это, по-моему, своеобразное свидетельство популярности газеты в народных массах. В «Вечерку», например, захаживает Вождь Народов Мира, когда ему нужно позвонить по прямому номеру товарищу Сталину, а к нам вот — Пониматель. Он никогда не скажет: «Я тебя слушаю». Он скажет: «Я тебя понимаю», — наполняя это «понимаю» каким-то глубинным, реликтовым смыслом. Правильнее даже будет писать курсивом: понимаю.

Обычно Пониматель ждет, пока заговорит собеседник, так ему легче понимать. Но сегодня он начинает первым.

— Времени у меня в обрез, — говорит он, — а я еще нс выбрал, кого оставить вместо себя. Я, конечно, вернусь, но это может случиться не скоро, а людей надо понимать постоянно. Ты справишься, если я выберу тебя?

— А куда ты собрался?

— Перечитай «Маленького принца» и все поймешь. Через несколько дней моя звездочка появится надо мной. Экзюпери очень точно описал все это.

Я хорошо отношусь к Понимателю. Для меня он нормальнее многих нормальных. Тем более, что мы оба любим Экзюпери, а нынче это встречается не часто. Но все равно я с трудом удерживаюсь от улыбки: небритый, неухоженный Пониматель мало похож на Маленького принца.

— Так справишься? — переспрашивает он.

— Мне бы прежде, чем браться за других, в себе разобраться сначала. Может быть, лучше Толя? — применяю я запрещенный прием, попросту говоря, пинаюсь спихнуть Понимателя на Толю Ножкина. Правда, я уверен Толя на меня не обидится, — они с Понимателем друзья.

— Я и так собирался с ним поговорить, — тут же соглашается Пониматель. Он ни с кем никогда не спорит. —  Только запомни: пока не поймешь того, кто рядом, себя тебе не понять.

Возвращается Шурик. Привычно высказывается о шефе. Извлекает из стола дежурный бутерброд. Кто-то пошутил однажды, что по дороге на работу Шурик платит за провоз своих бутербродов, как за провоз багажа, — такие они большие. Бутерброд и в самом деле гигантский. Шурик наглядно опровергает ломоносовскую формулу: «Сколько чего у одного тела отнимается, столько присовокупляется к другому». Еда исчезает в нем в невероятных количествах, но, мы знакомы уже пять лет, он остается все таким же вопиюще худым.

— У Ножкина сидит Пониматель. Не дай Бог сюда явится, начнет мозги компостировать, — говорит Шурик с набитым ртом. — Толя с ним чуть ли не в обнимку, прямо близнецы-братья...

Когда-то, говорят, Толя Ножкин был неплохим журналистом, но с тех пор много воды утекло. Или он исписался, или семейные неурядицы его добили, но на моей памяти он не столько пишет, сколько мучает бумагу. Лишь изредка Толя преображается. На прошлой неделе, к примеру, он выдал отличный фельетон о строительстве Дворца муз. Но в газету фельетон не попадет. Редактор, прочитав его, сказал: «Так писать еще рановато. Подождем». Он большой любитель ждать, наш редактор.

Обычно за свои материалы Ножкин не борется, а тут пытался возражать, но куда там!.. Шеф подрядился к нему в соавторы и три дня превращал текст в нечто глубокомысленно-тягомотно-бессмысленное. Толя переживал и... со всем соглашался. Что поделаешь: оказавшись в редакторском кабинете, он перестает говорить нормальным человеческим языком и