Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

Пятясь, он наступил на мертвую крысу, поскользнулся и упал навзничь. Крысы, казалось, только этого и ждали. Они тотчас кинулись на него, стараясь добраться до незащищенного лица, но мужчина успел перевернуться на бок и одну подмял под себя. Другая почти добралась до горла, желтые зубы клацнули, содрав кожу с кадыка, когда какая-то сила оторвала ее от мужчины и швырнула в сторону. Мужчина вскочил, диким взглядом обвел сияющее голубое пространство и, увидев, что у ног зашевелилась полупридушенная крыса, принялся сосредоточенно ее топтать. А рядом с ним стоял Аверин и недоуменно разглядывал свою сложенную ковшиком ладонь с зажатыми между пальцами рыжеватыми крысиными волосками.

Наконец мужчина оставил раздавленный трупик в покое, подтянул брюки и, подняв ногу, принялся счищать краем подошвы одного сапога крысиные внутренности, налипшие на голенище другого.

— Молодец! — похвалил он Аверина, не отрываясь от этого занятия. — Молодец, молодец... спасибо тебе! — Он потащил Аверина в будку, сноровисто нырнул в люк и уже снизу, из темноты, крикнул: — Так их, гадов! Так их, так их!

Лишь теперь Аверин разжал, растопырил пальцы, и рыжие волоски провалились между ними и пропали в темной глотке люка. Внизу было темно, но не настолько, чтобы не разглядеть, как мужчина возится рядом с бочкой, пристраивая у ее основания птичью клетку. Он несколько раз ударил по клетке кулаком, потом надавил на нее так, будто хотел смять проволоку. Раздался щелчок. Мужчина перевел дух, подергал клетку и, убедившись, что она прочно соединена с бочкой, потянул вверх ближнюю к бочке ее стенку. То же он проделал с заслонкой, бывшей на бочке в том месте, где к ней приникла клетка. Затем мужчина выпрямился, наклонил бочку и пинал ее ногами до тех пор, пока в клетку не вывалился шевелящийся ком, заполнивший собой почти весь ее объем. Клетка тут же была отсоединена от бочки. Мужчина взял ее за кольцо и полез навстречу солнцу.

Ком оказался большой серо-коричневой крысой. Когда мужчина поставил клетку на пол, она с трудом развернулась и уставилась на Аверина темными пуговичками глаз. Ей было невероятно тесно в этой маленькой попугаячьей клетке, которую к тому же пересекали две перекладинки, а из боковой стенки торчали пластмассовые стебельки с чашечками для корма и воды. Перекладинки заставляли крысу пригибаться, а чашечки не позволяли ей устроиться на полу; она перебирала лапками и то приподнималась, выгибая спину колесом, то, наоборот, пыталась распластаться внизу и втиснуть брюхо между чашечками. Длинный в чешуйках хвост высунулся между прутьями. Мужчина что-то пробормотал и вдруг резко наступил на него. Крыса пискнула и рванулась, клетка заходила ходуном и опрокинулась. Мужчина подмигнул Аверину... И тут все переменилось. Мужчина бросил случайный взгляд в окно, замер и в одно мгновение забыл о крысе.

Несколько минут он, не мигая, смотрел куда-то вдаль, пока из глаз у него не потекли слезы. Он поморщился, провел по лицу ладонью; рука по мере того, как ползла по щеке, напрягалась, сжималась в кулак и наконец сорвалась, ударила по раме так, что затряслась вся будка.

— А-а-а-ых! — издал мужчина вопль, обращаясь к океану; и обернулся к Аверину: — Что уставился? Я подумал — радуга, знамение завета... Но нет! Просто отблеск какой-то, а я его за радугу принял. Что? И не могло быть ничего, я сам все выдумал? Не отрицаю! Я даже повторить за тобой могу: я сам все выдумал. Именно так — выдумал! Но раз выдумал, значит, так оно и есть! Что?! В солипсизме меня упрекаешь? Слово-то какое научное! Но опять же не отрицаю! Более того, признаюсь чистосердечно: я материалист солипсистского толка. Такое, понимаешь, мировоззрение. Настоятельно советую взять на вооружение... — Мужчина еще раз что есть силы саданул по раме. — А насчет радуги ты не сомневайся. Будет радуга. Некуда Богу деваться, если не хочет он умертвить род людской в моем лице. К тому же в мои планы умерщвляться не входит. В конце концов Бог существует только в моих ощущениях, и это я его могу отправить в небытие, а не он меня. Он управляет мною постольку, поскольку я желаю ощущать его руководство... — Мужчина снова ударил по рамс и вышиб-таки ее наружу; зазвенело стекло. — Вот так! — выкрикнул мужчина и уставился на Аверина, который смотрел поверх его плеча в сине-серебряную даль, туда, куда совсем недавно смотрел он сам, надеясь узреть знамение завета. — Думаешь, я сошел с ума?! — Высокий голос мужчины будто подхватил звон разбившегося стекла. — Ничего подобного. Я не могу, я в принципе не могу сойти с ума... В любом случае я буду эталоном промысла Божьего, а эталон не может быть с изъяном, хоть с каким-нибудь... хоть с малюсеньким-премалюсеньким изъянчиком! Я эталон уже потому, что больше нет никого — вообще никого!.. Что?! Ты?! О, санкта симплицитас! Ты — не в счет! Твое предназначение... А ладно!.. — Мужчина сделал паузу и продолжил тоном вполне обыкновенным: — Я слукавил, а ты купился и поверил, что Семка, Еврипид, Диплодок Иваныч да я есть соответственно Хуш, Фут и Ханаан с Мицраимкой. Ну или не соответственно — фиг поймешь, кто там кому может соответствовать. Сыновья мои давным-давно сгинули без следа и следствия, я уж и забыл, как они выглядели и на кого были похожи, а значит, никакие параллели проводить не имею права. В общем, соврал я про сыновей, моя история совсем другая... — Мужчина понурил голову как бы виновато, но глаза его глядели весело. — Я когда-нибудь изложу тебе свою биографию. О, это был великий поход!.. Но о силе ненависти, между прочим, я сказал чистую правду — меня сохранила ненависть. Мало того, что она сделала бессмертным мой дух, так еще и помогла обессмертить плоть. Тлен преодолим, если умеешь ненавидеть. Первый раз это открылось мне случайно; как сейчас помню, сидел я, униженный, и думал о Ное — как он будет и завтра, и через тысячу, и через тысячу тысяч лет выполнять свою непонятную миссию, а я скоро умру, и ничего от меня не останется, и никто не вспомнит обо мне... Кто?! Дети, внуки, правнуки и прочие потомки?! Да будет проклята их память! Они отреклись от меня, и я отказываюсь вспоминать их впредь!.. — Мужчина погасил вспышку ярости и вновь заговорил спокойно: — Со мной был внук Сима, сын Арфаксада, — малохольный мальчишка, страдавший падучей. Все помню, даже