Тайна всех - Владислав Валентинович Петров

— Мужчина бросил взгляд на Аверина. — То же и с Богом. Отъять одни атомы, подсыпать других, приправить все это Эйнштейном или там Флоренским — и, пожалуйста, вот он боженька, тот же, да и не тот. Присмотревшись, понимаешь, что Бог исчез, перебрался жить в иное измерение, нам неподвластное. Уж не знаю, хорошо ли это для Бога, но я лично быть объектом исследований не хочу. Я даже самоисследованием заниматься не буду, а лишь ограничусь фактами. Когда все пошло согласно проклятию Ноя и даже, стараниями Сима и Иафета, с перевыполнением, мне пришлось покинуть отчий дом и пустится в странствия. Ты, конечно, ждешь рассказа о моих путешествиях. Должен разочаровать тебя — ничего такого не будет, ибо я сгинул в своих странствиях без следа. Не пугайся, я не сумасшедший: тот, кого ты видишь перед собой, — это я, но я — это Ханаан, Хуш, Мицраим и Фут. Ненависть, знаешь ли, вещь наследственная и, кроме того, отличный консервант. Сыновья мои пережили Сима и Иафета, что и неудивительно, но потом и двоюродных братьев своих, сынов Симовых — Елама, Ассура, Арфаксада, Луда и Арама, а также сынов Иафетовых — Гомера, Магота, Мадая, Иавана, Фурала, Мешеха и Фираса, а потом и племянников своих двоюродных Аскеназа, Рифата, Фогарму, Елису, Фарсиса, Киттима, Доданима, Уца, Хула, Гефера, Маша, Сала, а потом и внучатых племянников своих двоюродных Фалека, Иоктана... Ты не устал? В общем, всех они пережили —- всех, всех, всех! Вплоть до тех, кто сейчас там, за бортом, — мужчина постучал в стену кулаком, — пускает пузыри-пузырики. О, сколько изворотливости им пришлось проявить, сколько личин сменить, сколько пересечь границ — и нравственных, и государственных!.. А сколько раз их жизни подвергались смертельному риску! Но всегда — всегда! — находился выход из самых тяжких, самых запутанных ситуаций. Все дело, конечно, в ненависти, и еще в том, что она была бескорыстной. Они просто жили, ждали и ненавидели. Их ненависть была столь бескорыстна, что они даже себе не могли толком объяснить, ради чего живут и чего ждут. Но чутье, запредельное сверх-естественное чутье, которое оберегало их жизни, подсказывало, что рано или поздно наступит счастливый миг. И, — мужчина поднялся и навис над Авериным, опираясь на сжатые кулаки, — миг наступил! Наступил сладкий миг, когда не нужно лицедействовать, пресмыкаться, лгать, когда можно быть собой. Каждый сын — часть моя, а что значит для части быть собой? То-то же, то-то... — Мужчина снова опустился на скамью, словно внезапно изнемог. — Предназначение части — слиться с другими частями и составить целое. Я понятно говорю?.. — Наступило долгое молчание, в продолжение которого мужчина сидел, обмякнув, и только лежащие на столе его руки чуть подрагивали; потом он вдруг оживился и сказал, улыбаясь; — А с Симкой и Иафеткой я в качестве части соединиться ради воссоздания Ноя ну никак не мог. Я, знаешь ли, самодостаточен... В семье не без урода, а урод — это я! — проговорил он, давясь смехом. — Разве ж можно с уродом-то... Только... только вот... Они померли оба, и Симка и Иафетка, хотя Симка шестьсот лет и протянул, долгожитель хренов, косточки их того... того... в прах, в пыль, в дерьмо собачье! А я жив-живехонек! Вот так-то. Я как бы Ной теперь, спаситель и прародитель семени. Мои титулы вроде как наследство папенькино, переходящий приз. И кстати о папеньке. Ума не приложу, куда он девался. Симка и Иафетка в своем сочинении утверждают, что он прожил аж девятьсот пятьдесят лет и отошел в мир иной, окруженный безутешными родственниками, но они лгут, как всегда, лгут самым бессовестным образом. Память у меня не моя, а, как ни крути, сынов моих, а сыны отлично помнят, как Ной в один прекрасный день исчез в неизвестном направлении, — ему, если вспомнить всю его пламенную жизнь, выкидывать такой фортель было не впервой. Нашедший жизнь долгих дней, как я полагаю, не умер, а просто ушел в подполье. У него чутье тоже ого-го... Думаю даже, все дело не в руководстве Бога, а в этом невероятном чутье Зиусудры-Ноя. Вполне могу допустить, что в этом чутье весь Бог как раз и сосредоточен. Бог Ноя есть инстинкт. Очень такой , я бы сказал, примитивный, но зато очень эффективный Бог. Я бы эту музыку не стал проверять алгеброй-химией, а принял бы такой, какая она есть. Признаюсь тебе, — мужчина перешел на шепот, — я вообще склонен к метафизике... Ах, если бы знать, что Ной точно помер! — вдруг вскричал он. — Если бы только!.. Вот и ответ на твой немой вопрос: зачем сочинять историю, если людей больше не будет и соответственно изучать ее будет некому. И кстати, запомни: не истина пишет историю, а история пишет истину. Принцип универсальный, он и тебя с твоими бабами касается. А ну повтори: история пишет истину! Ну! — Мужчина сделал паузу, словно давая Аверину возможность собраться с мыслями, после чего, хотя не получил никакого ответа, сказал удовлетворенно: — Вот и хорошо! Сыны мои за время своих долгих жизней узнали тому немало доказательств. Любое событие можно повернуть и так и этак. Хуш, к примеру, может свидетельствовать, что хитроумный грек Гомер вовсе не был слеп, но прикидывался слепым, ибо так больше подавали, когда он в общественных местах голосил свои вирши. Между прочим, Гомер, следуя вкусам толпы, намеренно выставил троянцев идиотами, способными польститься на большую деревянную игрушку. А Елена, из-за которой, собственно, и произошел весь сыр-бор, была еще та блядища, да к тому же с провалившимся носом, поскольку подхватила стыдную болезнь, обслуживая защитников Трои во время осады прямо на городской стене. Так что Менелай сохранил жизнь супруге вовсе не потому, что был в плену ее красоты, а потому лишь, что не узнал ее. Хуш собственными глазами видел из подвала, как спартанский царь пробежал, потрясая копьем, мимо Елены, не удостоив ее даже взглядом... Мицраим готов поклясться — и поверь мне: Мицраим не соврет! — что никто не рубил голову Иоанну Крестителю, а просто имел место несчастный случай, сыгравший на руку врагам Ирода Антипы. Фут, будучи в обозе Алариха, присутствовал при взятии Рима и отмечает самое предупредительное отношение гуннов к женщинам, детям и престарелым. Ну а Ханаан отлично знал Джордано Бруно и утверждает, что большего циника не встречал. Незадолго до смерти Бруно, балуясь рифмами, не без подачи Ханаана сочинил поэмку под названием «Ноев ковчег».