"Фантастика 2026-132". Компиляция. Книги 1-21 - Сергей Анатольевич Панченко

— Дальше понятно. Антон понял, что убивать тебя накладно. Во-первых, ты верткая сволочь, опытный бывалый пес, да и чутье у тебя серьезное, связываться еще раз опасно. Поэтому он просто устранил твоего Арнольда — телохранитель был ему не с руки. Во-вторых, твое убийство неожиданно ставило бы его в весьма щекотливое положение.

— Отчего это?

— Да из-за вашего разговора с фон Хакклем! — выпалил Макс, досадуя на мою непонятливость. — Из-за твоих теорий! Суди сам — сперва тоттмейстер бредит о каком-то убийце, появившемся в городе, потом жалуется на то, что его чуть не лишили жизни, а потом — хлоп! пожалуйста! — и он уже лежит мертвый. О чем можно подумать? Одно дело, когда обычного тоттмейстера просто убивают на улице — случай редкий, неприятный, но все же иногда имеющий место. Тоттмейстеров не любят, взглянул он на кого косо, тот за пистолет и… понятно, в общем. Бывает изредка. А тут похуже. Потому что покойный тоттмейстер сообщал о том, что за ним охотятся. Раз убили — значит, не врал и не бредил, следовательно, тут имеет место серьезная охота и вряд ли по пустяковому поводу. Все твои прошлые дела подняли бы в момент, и не простые жандармы, а кто повыше — в канцелярии бургомистра, пожалуй! Там люди зоркие, они бы общих деталей в этих убийствах не упустили бы. Опять же, Антон не знал, скольким людям ты успел рассказать о том, что убийства — дело рук одного человека. Он знал одно — убивать тебя отныне чревато. Просто потому, что твое убийство привлечет излишнее внимание — и к тебе и к нему.

— Дай коньяку, в голове трещит от твоих рассуждений.

— Держи. Ну, так слушай… Ты наводишь у него справки на счет экономки — и это вдруг наталкивает его на мысль. И он делает комбинацию — сложную, запутанную, но победную. Он направляется к несчастной женщине и убивает ее тем же самым способом. Припомни-ка, при вашей тогдашней беседе вы были наедине?

Я припомнил сверкающий лаком и бронзой кабинет полицай-президиума, лицо Антона, чьи-то фигуры в сером сукне, голоса…

— Нет, мы были в общем зале.

— Ну и пожалуйста. Он сообщил тебе адрес не приватно, а при свидетелях. Догадаешься, зачем?

Я отпил из фляги. В сырой прохладе безлюдного дома коньяк показался едва ли не пресной водой.

— Вот тебе и факты, Шутник. Вечером ты спрашиваешь адрес, получаешь его, а утром находят тело. Совпадение?.. О да. Но улики этой было недостаточно: все-таки чтобы обвинить тоттмейстера, да еще и проверенного, долгие годы работавшего на полицай-президиум, ветерана войны, доказательства нужны серьезные. И они появляются.

— Запонка?

Он кивнул:

— Ага. Антон видел тебя достаточно часто, чтобы незаметно прибрать ее. Опять же он гостил у тебя дома несколько часов, как ты говоришь. Прекрасная возможность, по-моему. Он возвращается на место убийства и подкидывает улику.

— Э нет! — я закашлялся. — Тогда к чему было приходить ко мне и демонстрировать улику? К чему спугивать ничего не подозревающую жертву, которую сам же отдаешь на заклание? Правда, я все равно сглупил, однако же это неважно… Этот визит ничем не объясняется!

Макс задумался, но не надолго.

— Что, если и это было частью плана? — нашелся он. — Гляди, если бы тебя замели в кутузку жандармы, через какое-то время они могли бы и выяснить, что ты невиновен… У жандармов есть свои методы, не всегда одобренные императором, как ты догадываешься. Тогда весь план прахом. Недопустимо. А что если ты сбежишь? Смотри, как элегантно выходит со всех сторон — подозреваемый в трех убийствах магильер бесследно скрывается из города. Неважно, куда — прячется в казармах Ордена или вообще покидает Империю — в данном случае это почти равнозначно. Убийцы нет, но есть его след, Кречмер в безопасности. Он пришел вчера, чтобы побудить тебя к бегству! Именно поэтому он не донес об улике в тот же вечер — не хотел, чтоб кто-то чинил тебе препятствия, когда ты будешь покидать город. Он дал тебе время на то, чтобы скрыться. Ну как?

— Не знаю, Макс, — я повесил голову, позвоночник вдруг отказался удерживать ее в нужном положении. — Я же его… столько лет… Ну как так?

— Вот уж не думал, что встречу романтика среди однополчан, — вздохнул Макс. — Что тебе сказать? Сам думай. Я тебе свои мысли изложил, сам ими голову ломал долго, теперь вот твоя очередь.

— Зачем ему убивать? Почему?

Макс забрал у меня флягу, поднес к губам, но там было уже пусто. Он задумчиво уставился на нее, зачем-то дунул в горлышко, издав короткий немелодичный свист, и спрятал под мундир. В свете керосиновой лампы лицо его казалось бледнее, чем обычно.

— Мне откуда знать… Сломалось в нем что-то, должно быть. Всю жизнь жандармом, насмотришься всякого… И на войне бывал, а мы знаем, каково в голове после этого бывает. Разум по-своему не сложнее обычной кости — где-то она может поддаться, треснуть, а где-то — и надломится… Будь здесь он сам, мы бы спросили у него, да как-то не случилось. Ну и ладно, надоел я тебе, наверно, со своими мыслями… Располагайся ко сну, завтра думаю заглянуть еще разок, проверить, как ты тут, тогда и поболтаем.

Мне надо было что-то сказать, но слова мерзли в горле, становились бесполезными еще до того, как могли бы коснуться губ. Поэтому я сказал только:

— Доброй ночи, Макс.

* * *

Мы прожили с Петером под одной крышей четыре дня и, хоть никто из нас не оставлял зарубок и не составлял подобия календаря, мы не теряли счета времени и каждый день оставлял в памяти крохотную нестираемую веху. Дом и верно был запущен, причем запущен не один год назад: он скрипел, трещал и источал запахи, которые имеет обыкновение источать забытое людьми и миром строение, наполовину превратившееся в ветхий склеп.

Макс не приехал на следующий день, хоть я и ждал его, до позднего часа не гася лампы, не явился он и позже. Не могу сказать, что это вызвало сильное беспокойство, я прекрасно представлял, что творится сейчас в городе и вполне допускал, что все тоттмейстеры Ордена находятся под жесточайшим контролем. Максимилиан Майер же был слишком умен, чтобы вести ко мне жандармский «хвост». С Петером я не делился своими мыслями, однако не было заметно, чтоб это ему досаждало — он был по своему обыкновению молчалив и редко считал нужным заговаривать первым. Он носил воду из колодца,