"Фантастика 2026-132". Компиляция. Книги 1-21 - Сергей Анатольевич Панченко

разжигал камин, неумело стряпал, расходуя наши не очень обширные запасы, остальное же время предпочитал проводить вне пределов моего зрения. То сидел на чердаке, то листал книги, некоторое количество которых мы обнаружили в кабинете. Я тоже было пытался взяться за чтение, но в запасе Макса оказалась лишь беллетристика, впридачу порядком устаревшая, так что из этой затеи ничего не вышло. Я не испытывал склонности к литературе даже в молодости, сейчас же изучать ровные строки, испещрившие пожелтевшие страницы, и подавно показалось неуместным.

— Почему ты тут? — один раз спросил я у Петера, когда тот по своему обыкновению расположился с книгой в пустом кабинете.

Больше смущенный, чем озадаченный неожиданным вопросом, он пробормотал:

— Чтоб помогать вам, господин тоттмейстер.

— Когда мы с тобой встретились — я имею в виду не первую нашу встречу — не припоминаю, чтоб между нами был договор о том, что я согласен взять тебя в услужение.

— Не было договора, — подтвердил он.

— Тогда почему ты тут? — возможно, мне стоило говорить мягче, но долгое ожидание и вечно молчаливый спутник под конец четвертого дня сказались на нервах не лучшим образом. — Ты, помнится, хотел мстить? Искать убийцу! А теперь?.. Сидишь взаперти день ото дня, бесцельно и напрасно! Или ты думаешь, что убийца явится сюда с извинениями за то, что не поспел догнать нас в городе? Это была глупая игра, парень, и она уже закончена. Иди-ка ты обратно!

Он дернул головой, как упрямый жеребец, впервые почувствовавший на себе вес седока:

— Не пойду, господин тоттмейстер.

И не смотря на это привычное «господин тоттмейстер» в тоне его не было обычной покорности. Он и верно не собирался идти.

— Да почему, проклятая твоя голова?! — заревел я.

Я уже достаточно научился читать выражение его лица, чтобы понять — ответа не будет.

— Ты думаешь, он явится за мной, а?

— Да, господин тоттмейстер.

— Да мы в сорока верстах от Альтштадта! Неужели ты думаешь, что убийца настолько хитер, чтоб знать наше расположение и, вместе с тем, настолько непроходимо глуп, чтобы продолжить преследование?

— Нет, господин тоттмейстер, я думаю, что он очень умен.

— Тогда почему… а… Ты слышал, да? Когда мы ехали, то говорили с Максом о Кречмере?.. Ты тоже думаешь, что это он?

Ему следовало бы напустить на себя хоть немного виноватый вид, однако он предпочел этого не делать.

— Да, господин тоттмейстер. Я видел его. И я думаю, это он.

Я вспомнил вечер, успевший уже подернуться дымкой, как это происходит со всеми воспоминаниями, слишком свежими, чтобы беззвучно кануть в черный омут забытья, но слишком муторными, чтобы мозолить глаз. Сидящего в кресле Кречмера, сухого как корень, замершего в дверях Петера… Не успел ли мальчишка рассмотреть в блеске жандармских глаз что-то недоступное мне? Антон…

— Ты думаешь! Я знаю его много лет, а тебе стоило его увидеть — и уже «думаю»! У вас с Максом слишком живое воображение, вот что я скажу…

— Я думаю, он приходил убить вас, — просто сказал Петер.

— Ч-что?

— Убить. Если бы он хотел поговорить, он мог бы сделать это куда раньше. Ему не надо было ждать вас ночью у вас же дома.

— Он мой приятель! Нет ничего удивительного в том, что он пришел и ждал вместо того, чтобы доверять эту историю с запонкой люфтмейстеру!

— …но он увидел, что вы не один, и не стал стрелять.

— В доме была фрау Кеммерих, она же впустила Кречмера внутрь. Будь Антон убийцей, он никогда бы не пошел…

— У него было два пистолета, господин тоттмейстер, — сказал Петер.

И со значением посмотрел мне в глаза. Так, как будто это что-то решало.

— Даже если пушка за поясом! — начал было я, но едкие и щиплющие угольки злости, жар которых я чувствовал изнутри, вдруг куда-то пропали, точно обратились в мгновение ока невесомой золой. Два пистолета! — Ты хочешь сказать, он…

— Один для вас, другой для хозяйки. Один и один. Но с вами был я.

— Он и верно встретил тебя не очень приветливо…

— Два пистолета. Если бы он застрелил нас обоих, не осталось бы пули на фрау Кеммерих, а она могла бы поднять тревогу. Потом я вышел, и господин Кречмер стал нервничать еще больше, ведь он не мог поручится, что я в доме и что он сможет найти меня и застрелить. А иначе я расскажу все жандармам…

— Будь я проклят, если ты не сидел в соседней комнате и не подслушивал.

— Я сидел с пистолетом, господин тоттмейстер. Если он… то есть, если бы я услышал…

Злости не было. Это чувствовал я, и это чувствовал Петер. Когда я посмотрел на него, он слегка улыбнулся.

— Если ты был уверен, что Кречмер убийца, что ж ты медлил? У тебя было оружие, преимущество внезапности, наконец…

— Я не был уверен.

— В чем?

— В том, что смогу застрелить его. Он жандарм и опытный, а я плохо управляюсь с оружием. Если бы я промахнулся, все сорвалось бы. И еще второй.

— Что?

— Второй убийца. Вы говорили, их двое, и я тоже так думаю. Убийца и чистильщик. Помните?

— Допустим. Глупейшая была теория, однако же… Так ты думаешь, у Кречмера должен быть напарник?

— Наверно. Есть убийца, который руководствуется лишь жаждой смерти, не рассуждает и не прячется, а есть тот, кто идет за ним и убирает следы. У первого злость, у второго — ум. Господин Кречмер очень умный, как мне показалось.

— Ну уж дураком он никогда не был… Значит, думаешь, он лишь покрывает того, первого убийцу?

— Мне так кажется. Он жандарм и умеет читать следы, а если понадобится, умеет их и прятать.

— Тебе не откажешь в здравомыслии, Петер. Это ведь тоже было причиной, верно?

Он кивнул:

— Если бы я его убил, то не нашел бы настоящего убийцу.

— О, ну почему же… Главное — не попасть в голову. Я встречал много покойников, парень, но не припомню ни одного неразговорчивого.

Петер уставился на меня, пытаясь понять, шучу я или говорю всерьез. Поскольку я и сам этого не знал, пришлось изобразить на лице что-то неопределенное. Я представил себе Антона Кречмера — медленно поднимающегося, с глазами, похожими на небольшие полыньи, полные серой воды, с безвольно отвисшей челюстью… Мрачная же вышла картина.

— Я думаю, он найдет нас, — сказал Петер через некоторое время. — Он умный.

* * *

Макс появился на пятый день, уже за полдень. Уставший, припорошенный грязно-желтой пылью, он заявился уже без экипажа, верхом на жеребце. Услышав приглушенный стук копыт, мы с Петером