Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

— Ты муж мой. Люби меня, как должно мужу любить жену свою.

…Взошедшая Луна высеребрила степь. Ночные птицы перекликались в кустах у реки. Темуджин посмотрел на звезды и расслабленно улыбаясь, сказал Борте:

— Смотри, вон та яркая звездочка — Цолмон. Когда у нас родится сын, я дам ему это имя. Мы будем жить в новой юрте спокойной, мирной жизнью, у нас будет вдосталь овец, коней и верблюдов. Приплод мы станем продавать и я куплю у торговцев для тебя шелковый халат и жемчужное ожерелье…

— Что?! — пораженно воскликнула Борте, вскакивая на ноги. Она так разгневалась, что даже не запахнула одежду. — О каких торговцах ты говоришь? Ты, сын Есугея-багатура?! Если у нас родится сын, имя его будет Джучи, что значит «Нежданный», потому что только нежданно рождаются дети в тяжелую годину. Я отдалась тебе, нарушив обычай, до приезда в юрту твоей матери. Я думала, что ты храбрый воин, готовый вступить в схватку с врагами нашего народа. А ты мечтаешь об овцах и верблюдах. Встань, Темуджин, посмотри вокруг!

Борте легко взбежала на самую вершину кургана. Темуджин нехотя поплелся за нею.

— На юге татары и Алтан-хан, на севере баргуты, с запада нам угрожают меркиты и найманы, — девушка широко обвела рукой ночную темень. — Восток населен кровожадными джурдженями. Монголы в кольце врагов. Лишь кераиты не желают нашей гибели, но они сами ведут войну с найманами и не помогут нам. И в такое время ты помышляешь о спокойной, мирной жизни?! Неужели я ошиблась в тебе, Темуджин?

Потрясенный той страстью, с которой говорила Борте, ее жених молчал.

— Ковер судьбы уже соткан, Темуджин, — смягчившись, произнесла девушка, указывая на серебристую лунную дорожку, легшую на ковыли у самых ее ног. — Нужно только отважится ступить на него. Вот моя рука — давай же. Я знаю, если ты не будешь оглядываться назад, то сумеешь стать тем, кем должен — великим ханом всех монголов, спасителем и охранителем нашего народа. А я займу при тебе достойное меня место старшей жены. Темуджин, надо всего лишь сделать шаг! Смотри, ковер судьбы уже у меня под ногами!

Пока она говорила, разные мысли возникали и гасли в голове Темуджина, точно искры. Но последние слова Борте заставили его отринуть сомнения. Крепко стиснув в руке Волка, он ступил в полосу лунного света, взял Борте за руку и облегченно сказал:

— Теперь мои глаза видят ясно. Теперь сердце мое бьется ровно. Завтра я отвезу тебя к моей матери, а потом отправлюсь к побратиму отца, кераитскому Ван-хану Тоорилу. Начинать надо с малого. Я подарю ему соболью шубу, и анда Есугея не откажет в просьбе о помощи его сыну. Он даст мне нукеров, я убью Таргитай-Кирилтуха и верну наш улус!

За дверью слышатся шаги, в замке скрежещет ключ. Ну, слава богу, хоть какое-то разнообразие! Сейчас посмотрим, кого там принесло по мою душу…

Дверь распахивается. На пороге стоит замполит Сухов с табуреткой в руках.

— Ну что, арестантская твоя физиономия, сидишь за решеткой в темнице сырой? — весело задает он риторический, в общем-то, вопрос.

Отвечаю, стараясь подладится под его тон:

— Нету здесь решеток, товарищ капитан.

— Конечно. Потому что это не тюрьма, Артем, — посерьезнев, соглашается он, заходит, прикрывает дверь, ставит табуретку посреди камеры, садится, расстегивает китель.

— Все спят. Караулы проверены. Дежурный по штабу слушает «Голос Америки» и думает, что никто этого не знает, — усмехаясь, говорит Сухов. — А мне вот не спится. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что мой солдат ударил своего командира, вышестоящее начальство. Что это значит?

— Что?

— Это значит, что я плохо работаю. Это моя вина и мое упущение. Упустил я тебя, Артем Новиков.

Я хмыкаю. Пьяный он, что ли? На фига мне эти откровения? На фига мне лекции о моем моральном облике и поведении? Сделанного, все одно, не исправить. А «посыпание головы пеплумом», как любил выражаться Витек Галимов, не поможет ни мне, ни замполиту.

Или он перед собой оправдывается?

— Я ни перед кем не собираюсь оправдываться, — словно подслушав мои мысли, говорит Сухов. — Просто обидно. Чисто по-человечески обидно. Я же вижу, знаю — ты нормальный парень! Я, в отличие от Пепеляева, твое личное дело читал внимательно. И именно я постарался сделать так, чтобы больше никто им не заинтересовался. Ты знаешь, что у тебя там стоит пометка о неблагонадежности?

— Догадываюсь…

— А ты знаешь, что с такой пометкой в десантные войска — элиту наших вооруженных сил — ты попасть не мог? Стройбат по тебе плакал, Новиков! Я понимаю, догадываюсь — тут не обошлось без твоих спортивных наставников, ведь так?

— Так, — я отвечаю односложно и все пытаюсь понять — к чему весь этот разговор?

— А теперь представь, что кто-то из особого отдела — да даже просто из наших дуболомов — захочет отличиться, раскрыть, так сказать, заговор о внедрении агента в ряды доблестных советских десантников. Смекаешь, какой клубок может размотаться?

— Ну…

— Рельсы гну! Что ты мычишь, как недоенная корова! Тебе, дураку, молчать надо было в тряпочку, сопеть в две дырки и ждать, когда в часть поедешь. А уж там, поверь, твоя справочка сработала бы, и спортивные достижения оценили бы на все сто. Поторопился ты, понимаешь? Это раз. К Пепеляеву пошел зря. Это два. Ну, а уж то, что ты выкинул в казарме — вообще ни в какие ворота. Это три. Три, Новиков! Три фатальные ошибки. Так нельзя. Ну, ты же умный парень, в университете учился…

Мне надоело, и я довольно бесцеремонно перебиваю замполита:

— Да ладно, исправить-то ничего все равно нельзя.

— Нельзя, говоришь? — хитровански выгибает бровь Сухов и чуть понизив голос, доверительно спрашивает:

— Ты что-нибудь про Афганистан знаешь?

Я пожимаю плечами.

— Знаю… То же, что и все. Южная страна. Горы там. Пустыни, наверное. Недавно туда введен ограниченный контингент наших войск…

— Это твой шанс, Новиков, — непонятно говорит замполит и выжидающе смотрит на меня.

— Какой шанс?

— Грачев имел долгий разговор с Пепеляевым. Открою тебе страшную тайну: отец капитана — старый, заслуженный генерал с большущими звездами. Как ты догадываешься, особой любви к Пепеляеву никто не питает, тем паче, что дуб он редкостный. Грачев убедил его, что огласка этого ЧП может сильно расстроить папу и Пепеляев согласился замять дело. Плохо, конечно, что имеются свидетели, но с ними уже работают…

— Кто?

— Не перебивай! Какая тебе разница? Идем дальше: сейчас ты