Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

- Сейчас пожалуют! - крикнул капитан Джазбер, прикрывая тромблон полой кителя, - Не подавайте виду, ясно? Вожака не трогать, им я займусь сам! Всем быть на местах и…

Закончить он не успел.

* * *

Тренч даже не понял, что случилось. Понял лишь, что происходит что-то неправильное, не предусмотренное планом капитана Джазбера, потому что «Саратогу» без всякого предупреждения вдруг тряхнуло, с такой силой, будто ее ударил в борт своей покатой головой огромный, поднявшийся с глубины, нарвал.

Кажется, перед ударом раздался оглушительный грохот, а может, ему лишь показалось. Тренч просто обнаружил, что какая-то сила медленно подняла его – и вдруг швырнула в сторону, небрежно и сильно, как матросы на пристани швыряют мешки с зерном.

Тренчу повезло. Если бы удар швырнул его о борт, это, без сомнения, стоило бы ему переломанных ребер, а то и сломанной пополам, как старое весло, спины. На его глазах кого-то из небоходов приложило о нактоуз[22], да с такой силой, что голова лишь негромко хрустнула, выплюнув в воздух мелкую кровавую взвесь.

Повезло. Ему повезло. Спасибо Розе Ветров, восемь благодарностей во все стороны света, повезло хоть раз в жизни...

Не размозжило о борт, не проткнуло насквозь кормовым флагштоком, не вмяло в палубу. Удар швырнул Тренча не о борт, иначе разбил бы в мокрую хлябь, как зазевавшуюся медузу, а на кнехт[23], облепленный обрывками негодной парусины.

Парусина на ощупь была грубой и шершавой, как поверхность рашпиля, так что едва не сорвала кожу с предплечья, но в тот момент Тренч даже не почувствовал боли. Не почувствовал он и удивления. Если говорить начистоту, и вовсе ничего не почувствовал, если не считать страха. Страх холодным липким студнем заворочался где-то в животе, сделавшимся пустым и гулким, как рассохшаяся бочка. И еще какое-то мучительное отупение, от которого тело само собой сделалось непослушным, а мысли верткими и никчемными, как стая порхающих летучих рыбешек.

Удар, сокрушивший правый борт «Саратоги», был чудовищен по своей силе. Тренч понял это, даже не увидев его следов, по одной лишь перекошенной палубе, в проломах которой можно было разглядеть изломанные остовы бимсов[24], по кренящимся с невесомой спичечной легкостью мачтам в бахроме рваных парусов.

Что-то убило «Саратогу», убило безжалостно и быстро. В момент удара она шла самым малым ходом и до сих пор еще полностью не остановилась. Но теперь она распадалась на глазах, превращаясь в беспорядочное нагромождение дерева и парусины. Фалы трепетали на ветру порванными струнами, шпангоуты сами собой вылезали из корпуса, точно ребра печеной курицы, которую с хрустом разрывают на части чьи-то нетерпеливые и жадные руки.

Тренч ошалело оглянулся, всем телом чувствуя дрожь умирающего корабля. Он ожидал увидеть капитана Джазбера, но вместо него увидел лишь провал в палубе. Провал во внутренности «Саратоги», в которых что-то ужасающе гудело, трещало и стонало, где в сполохах оранжевого и голубого огня метались на стенах страшные острые тени.

- Прямо в котел! – всхлипнул кто-то, вцепившийся в бизань-вант, - Прямо в котел, чтоб его в Марево по частям совали… Точнехонько…

Кажется, это был боцман Керш, Тренч не был уверен. Не был он уверен и в том, что все еще жив, а не раздавлен многотонной махиной падающей мачты и не разрезан на части шкотами. Беспомощно обернувшись, он увидел громаду пиратского корабля высоко над головой. Казалось, будто тот резко поднялся, но Тренч понимал, что дело обстояло наоборот. Это «Саратога» стала терять высоту, комкаясь, выворачивая наизнанку ставшие хрупкими внутренности и отправляясь в свой последний полет, представляющий собой не очень долгое затяжное падение. Одна из пиратских пушек все еще дымилась, пороховой дым вытекал из нее грязно-серым облаком, как бесформенный язык из рыбьей пасти.

«Значит, вот так, - бессмысленно подумал Тренч, пытаясь придумать задачу для немеющего и оглушенного тела, - Ударили в упор, значит. И прямиком в котел. Рванул, конечно. Этого и надо было ожидать. Чего ж ему не рвануть, когда и так едва живой был. А если ядром…»

По палубе гибнущего корабля сновали матросы, похожие на беспокойных мальков, вынырнувших из развороченного хищником гнезда. Кто-то вцепился мертвой хваткой в свисающие снасти и кричал, да так, что душу выворачивало наизнанку. Кто-то хрипло клял все на свете на незнакомом Тренчу языке. Некоторые спешно пытались спустить шлюпку, но шлюпбалки[25] намертво застряли в мешанине из парусины и канатов, и кто-то уже в отчаянье рубил топором развевающиеся фалы…

Крен быстро увеличивался, «Саратога» заваливалась на левый борт, разваливаясь на ходу. Палуба уже вздыбилась, в ней с жутким хрустом образовывались неровные разломы, ощерившиеся острыми обломками досок. Какой-то матрос зацепился за доску и с ужасающим воем скатился по палубе вниз, тщетно пытаясь зацепиться за что-то. Секундой позже он превратился в быстро уменьшающуюся на фоне Марева фигурку.

В какой-то момент Тренч и сам застыл, заворожено глядя в распахнувшийся провал, ведущий вниз. Там, внизу, не было ничего, кроме шести тысяч футов пронизанной облаками пустоты. Пространства, в котором ничего не существовало, даже дна. Вместо дна здесь растянулась бесконечная алая гладь Марева.

Заглянув в нее, Тренч забыл, как дышать. Правду говорят – нельзя смотреть на Марево. Это то же самое, что заглянуть в свою собственную смерть.

Марево колыхалось шестью тысячами футов ниже, но ни расстояние, ни редкие облака не в силах были хотя бы прикрыть его гигантский, кардамонового оттенка, зев. Пелена Марева тянулась бесконечно далеко, напоминая утренний густой туман, но тревожного, нехорошего, цвета. Цвета огненного зарева на горизонте.

У Марева было много обличий. Иногда оно казалось густым, как сладкое вино апперов, иногда зыбким и иллюзорным, как платок из тонкой газовой ткани, раскинутый прямо в небе. У Марева не было ни глаз, ни лица, но Тренчу всегда казалось, что оно пристально глядит на него, изучая, как древний осьминог изучает крохотную рыбешку, невесть как забравшуюся на его глубины.

Мимо головы пронесся обломок стеньги, точно пущенная неведомой рукой пика. Тренч отшатнулся от провала, тяжело дыша и едва удерживаясь на ногах. Взгляд Марева высосал небогатый остаток его сил и теперь их едва хватало даже для того, чтоб оставаться в сознании. Вновь не повезло. Лучше бы сразу лишиться чувств или разбить голову о мачту. Тогда недолгое падение с высоты в шесть тысяч футов прошло бы незамеченным. Он попросту бы канул в Марево и растворился в нем без следа, как сахар в стакане по-флотски крепкого чая. Незавидная участь, но