Начерно - Е.Л. Зенгрим

трех копьях от меня и выжидающе захрипел. Поглядел на меня выпученными глазками, опухшей пятерней почесал брюхо – совсем по-человечески, как бы неуверенно. В складках шеи, сливовой от застоявшейся крови, что-то железно блеснуло: двузубая вилочка на ремне, южаков оберег.

Я тряхнул рогатиной, присвистнул, вынуждая тухляка подойти ко мне. Он послушно заковылял… и вновь замер, теперь в двух копьях.

– Дош-ш-ш-кх!

Утробный звук, от которого немели пальцы, прошел через его брюхо и с гноем вытек из пасти. Тухляк переступил с ноги на ногу, почесался опять.

– Дош-шка!

Широко расставив руки, как для объятий, заложный подался вперед. Меня замутило.

– Пхапа до-о-ома…

Тухляк припустил ко мне, но мертвые руки захлопнулись, так и не найдя добычи: я вовремя отпрыгнул вправо. Я быстро, коротко ткнул рогатиной, целясь ему под лопатку. Ладони ощутили, как наконечник чиркнул по кости, мягко вошел в плоть до самого рожна. Потянул на себя – и сталь вновь обнажилась, липкая от порченой крови. Тухляк обернулся, непонимающе сунул пальцы под мышку. Оттуда сгустками валила гниль. Я опять встал в позу. С опущенного острия капало.

– Ну! – не выдержал я. – Давай, пса крев!

А он припал на четвереньки и завыл, как тогда, у берега Закланки, тоскливо и безнадежно. Гной, сочившийся из глазниц, напомнил слезы, хотя я точно знал: заложные не плачут. Мне всё же стало жаль тухляка: появилось чувство, что убивать его не за что… Он был обманут бесом, он страдал, он не хотел драки. За что его разлучать?

– До-о-о-ошка…

Бедная тварь, перестань же выть! Рычи, как гузнарь! Смейся, как грыжич! Только не вой ты, не так, по-человечески!

Тухляк гнил заживо, давился собственным гнильем, когда выл, и гнильем же разило из его пасти. От вони у меня заслезились глаза, и я сменил хват, чтоб утереть веки.

И тухляк увидел это. Рванул на меня в упор, прытко, как дикая свинья, норовя протаранить склизким рылом. Хватился я скоро, но недостаточно. От удара было не уйти – успею лишь вскинуть оружие, упереться пяткой в поваленный ствол…

Раздутой грудью тухляк налетел на рогатину, и что-то хрустнуло у него внутри, надломилось на самом острие. Он заметался, но не повис на рожне, как повис бы волк или рысь, а стал теснить назад.

Почва поползла подо мной, предательски слетела кора, и ноги потеряли опору. Я рухнул в самую гущу бурелома, колючего от сучьев. Обрубки веток полоснули одежду, воткнулись в кожу и где-то вошли еще глубже. От боли в глазах стало по-настоящему мокро, и я только и мог, что из последних сил сжимать рогатину.

Черная кровь текла по древку, смазкой пачкала руки так, что натертое дерево скользило меж пальцев, выкручиваясь угрем. Повезло, что древко застряло намертво между стволами где-то подо мной, но тухляк не унимался: слепо молотил лапами по сторонам, с треском сминал ветки там, где могла бы быть моя голова. Темные человеческие зубы клацали наверху, будто уже нашли мягкие хрящики моего лица. Заложный напирал, нанизанный на рогатину, и бурелом скрипел под нашим весом.

– Пхапа пишов, – булькнул тухляк и надавил сильнее.

Рогатина застонала, рискуя сломаться пополам. Я испугался, так испугался, что оцепенел, не в силах предпринять хоть малость. Вдруг грудина твари хрустнула, ребра разошлись на месте раны, и рожон исчез в ее внутренностях. Рогатина прошла насквозь.

Дутая туша придавила меня, впечатала в дерево, обняв холодным мясным мешком. Она упала сверху, мертвая. Теперь-то мертвая окончательно. Из хребта чудища торчал конец рогатины с вонючим, больше кочана сердцем, оставшимся на рожне. Оно отстучало еще дважды, тюк-тюк, пока не остановилось совсем… И последним, что я увидел, была печальная харя тухляка.

Я с трудом повернул к ней лицо, не знаю зачем – это получилось само, будто так положено. Поймал на себе взгляд белесых зрачков, покрытых чем-то вроде молочной пенки, и к ужасу своему понял, что черты мне знакомы.

Пышная коса на макушке, высокий лоб с насупленными бровями. Жестокие губы в рамке вислых усов и бороды, росшей диким кустом. Волосы у тухляка чернющие, как ночь, даже смолистые. Такой окрас бывает у котов, шерсть словно блестит. У котов и у меня. А еще у моего отца.

Тухляк разлепил жестокие губы, прокуренно пробасил:

– Погано разлучил, правда?

Я почувствовал, как к горлу прижался шорный нож. Меня парализовало – от тяжести трупа, от вязкой крови, от жути происходящего. Но больше всего – от встречи с отцом.

– Скажи по секрету, Хорек… – Отец тихо рассмеялся, как если б не хотел, чтобы нас подслушали. – Скучаешь по папке?

Ответом ему стал крик, на куски разорвавший Глушоту. Мой крик, что выцепил Бруга из узилища сна.

* * *

Здесь почти не пахнет. Казалось бы, лучше уж так, чем какой-нибудь противный душок… Но тут просто обязано пахнуть, притом не лучшим образом.

Ведь мое убежище – сырой кирпичный ящик.

Окон в нем не найдешь, а масел-лампа над головой – единственный источник света. Абажур, бестолковый стеклянный шар, знавал и лучшие времена; теперь он весь, кроме небольшого островка, покрыт жирным слоем нагара. Боюсь, на очистку уйдет немало спирта и не одна тряпка; а может, одна уже и ушла, чтобы отмыть тот прозрачный ныне кусочек… После чего, видать, уборщик это дело бросил.

Зато лампа вертится. Ее свет, ускользая сквозь чистую форточку абажура, выхватывает из темноты то один кусок моего убежища, то другой. Я вижу то корыто в углу, вросшее в глинобитный пол, то трубу под самым потолком. От нее по кирпичам ползет грибок, такой густой, что даже темный. Крадется вниз липким тихим пауком, раскинув лапки между кирпичами. Иногда особенно везет: можно разглядеть дверь напротив моей койки. Дверь дверью – простая, деревянная, подернутая ржавчиной там, где кто-то наспех простучал ее гвоздями, но широкая, как амбарные ворота.

Ладно, хватит на сегодня наблюдений. По-моему, я и так неприлично наблюдателен для того, кто проснулся в крохотном сыром подвале, лежа на несвежем соломенном тюфяке. Но вот абажур хорош. Если выберусь отсюда, заберу себе.

Кстати, здесь ничем не пахнет.

А ведь от корыта должно нести стоячей водой, плесень пахнет затхло и землисто, тюфяк же – подгнившей соломой с ноткой мышиных экскрементов. Но вот беда – не чую запахи: нос дышит исправно, а воздух безвкусен.

Зато цепь со мной. Только это не моя Цепь, а цепь! Разница всего лишь в размере буквы, а смысл совершенно другой. Цепь с маленькой буквы начинается в моем ошейнике, а заканчивается в стене, где вколочен здоровенный штырь, который никак не