Холодная кожа - Альберт Санчес Пиньоль

Я питал свои мысли молоком меланхолии, пока не наступила темнота. В этих краях ночь не предупреждает о своем приходе, она нападает сразу и празднует победу. Внезапный испуг: полутьма моего жилища вдруг осветилась вспышкой яркого белого света, который тут же потух. Это маяк. Батис включил огни, и сноп света начал вычерчивать свои круги, каждый раз выхватывая из темноты мою комнату. Одно было непонятно. Луч попадал прямо в окна. Это означало, что угол его падения был очень мал, а потому для кораблей в открытом море никакого проку от него не было. «Какой дикий человек», – подумал я. Возможно, он приехал на остров в поисках одиночества. Но его поведение в этих условиях было за пределами нормального. С моей точки зрения, подлинное одиночество – это внутреннее состояние, и оно отнюдь не исключает любезности по отношению к тем, кто волею случая оказался с тобой рядом. Он же, напротив, относился ко всем людям как к прокаженным. Как бы то ни было, в тот момент странности Батиса меня мало интересовали.

Я помню, что зажег керосиновую лампу, сел за стол и принялся составлять распорядок дня. До сих пор вижу перед собой эту картину. В глубине – камин, я за письменным столом у другой стены. Справа от меня входная дверь и моя койка, очень похожая на судовую. С другой стороны у стены – ящики и сундуки, порядок во всем. Вдруг издалека послышались какие-то тихие шорохи. Это немного напоминало стук козьих копыт, когда стадо проходит где-то вдали. Сначала я принял звуки за шум дождя – так падают крупные редкие капли. Я встал и подошел к окну. Дождя не было. Полная луна рассыпала свои блестки по морской глади. Ее лучи освещали ветви, воткнутые в песок пляжа. Их можно было принять за застывшие конечности людей, а вся композиция наводила на мысли об окаменевшем лесе. Но дождя не было. Я не придал этому никакого значения и снова сел за стол. И тут я увидел это. Это. Помню, мне подумалось, что помутившийся рассудок играет со мной злую шутку.

В нижней части двери был сделан лаз для кошки. Круглое отверстие прикрывала подъемная дверца. Через нее в комнату медленно просовывалась рука. До самого плеча, длиннющая, не прикрытая никакой одеждой. Она двигалась судорожно, точно пыталась что-то нащупать. Может быть, затвор двери? Она не была похожа на руку человека. Несмотря на тусклый свет керосиновой лампы и огня в очаге, я смог разглядеть, что локоть образовывали три косточки, более мелкие и заостренные, чем наши. Ни грамма жира, одни мышцы, акулья кожа. Но ужасней всего была кисть этой руки. Пальцы соединяла перепонка, которая доходила почти до ногтей.

Первое оцепенение сменилось волной паники. Я завопил от ужаса и вскочил со стула. На мой крик откликнулся хор голосов. Они слышались со всех сторон. Какие-то существа окружали дом и кричали странными голосами, в которых смешивались рев бегемота и смех гиены. Я испытывал страх, который мне самому казался невероятным. Сам не понимая, что делаю, я посмотрел в другое окно.

Я не столько видел их, сколько чувствовал. Пришельцы были на ладонь выше меня и гораздо худее. Они бегали вокруг моего дома грациозно, как газели. Полная луна четко очерчивала их профили. Как только мне удавалось их разглядеть, они исчезали из поля зрения, ограниченного узким окном. Один из них вдруг замирал, оглядывался вокруг с проворством колибри и, взвизгивая, убегал, затем возвращался с парой таких же существ, потом они вместе бежали в противоположном направлении, непонятно зачем; все их движения были молниеносными. Вдруг я услышал звон: они разбили дальнее окно. Это превращало меня из наблюдателя в жертву. Святой Патрик! Они пытались проникнуть в мой дом! Меня спасли только их необузданные инстинкты. Окно было небольшим, но через него вполне могло проникнуть существо, обладающее некоторой ловкостью. Однако их жгло нетерпение, все хотели попасть внутрь одновременно. Образовалась пробка. Луч маяка осветил сцену. Это был краткий миг бескрайнего ужаса. Шесть или семь рук извивались подобно щупальцам, за ними виднелись воющие пасти пришельцев из страны амфибий: выпученные лягушачьи глаза со сверлящими точками зрачков, раскрытые ноздри, безбровые физиономии, огромные безгубые рты.

Мною двигал не разум, а скорее инстинкт. Я выхватил из очага толстое полено и с диким криком стал лупить по движущимся рукам. Посыпались искры и угольки, брызнула голубая кровь, кто-то завопил от боли. Когда последняя рука исчезла в темноте, я выбросил полено наружу. У окон были внутренние ставни. Я метнулся, чтобы закрыть ставню и задвинуть засов, но когтистая лапа воспользовалась моментом и вцепилась мне в шею. Я удивился своему самообладанию в этот миг. Вместо того чтобы попытаться освободиться от запястий чудовища, я ухватил один из его пальцев и стал гнуть, пока не хрустнули когти. Затем я отпрыгнул назад, схватил пустой мешок, собрал туда угли и бросил этот снаряд в сторону окна. За дождем угольков последовали стоны невидимых существ. Во время возникшей паузы я закрыл деревянную ставню с молниеносной скоростью, на какую только способен.

В комнате было еще три окна, внутренние ставни которых оставались открытыми. Началась смертельная гонка. Я скакал от одного окна к другому, пытаясь захлопнуть ставни и задвинуть засовы. Каким-то непонятным образом они чуяли, что́ я задумал, и обегали дом по кругу, чтобы достичь следующего окна. Я следил за их передвижениями по голосам, в которых теперь слышались нотки возбуждения. К счастью, каждый раз я прибегал первым. Когда захлопнулись последние ставни, существа снаружи выразили свое разочарование долгими рыданиями, от которых у меня волосы встали дыбом; это был вой десяти, одиннадцати или двенадцати глоток – страх мешает нам быть точными при подсчетах.

Чудовища не собирались уходить. В отчаянии, пытаясь решить, как мне поступить дальше, я стал искать какое-нибудь оружие. «Топор, топор, топор», – стучало у меня в голове. Но он не попадался на глаза, а времени на поиски не было, и потому мой выбор остановился на лопате. Теперь чудища ломились в закрытое окно. Деревянные створки дрожали, но засов был прочен. Они не использовали никакой специальной тактики, удары сыпались беспорядочно и бестолково. В этих условиях я не мог даже защищаться, мне оставалось только ждать. Я вспомнил про руку, которая проникла в комнату через лаз в двери: она не спряталась. Когда я снова увидел ее, у меня едва не сдали нервы. Я бросился на эту отвратительную лапу с яростью, какой никогда в себе не подозревал, и в этом прыжке выплеснулось все накопившееся