Отступление - Константин Градов

— Твоя опушка, — втолковывал я правофланговому взводному, пожилому унтеру с медалью за японскую, — держится не сама для себя. За ней дорога; по ней пойдут патроны и раненые. Работа твоя сделана, покуда дорога живая. Теперь слушай, когда она кончается: огонь лёг за овраг, соседи от рощи снялись — всё, кончилась твоя опушка. Никого не жди, отводи людей ко второй, на три дуба, и держи дорогу оттуда. И последнее: выбудешь сам — людей принимает вот он. — Я поставил рядом с ним его же отделённого. — Повтори.

Унтер повторил. Про дорогу — слово в слово, про дубы — слово в слово; на «выбудешь» запнулся, покосился на соседа, точно примерял на него свою смерть, — и повторил и это.

Прапорщику при резерве я сказал того проще:

— Посыльного не ждите. Уговор: телефон молчит четверть часа, и огонь лёг за овраг, — идёте на стык. Сами, без команды. Прибежит посыльный — хорошо; не прибежит — уговор вам вместо посыльного.

— А если… — начал прапорщик и покраснел.

— А если уговор сошёлся, а приказа нет, — то приказ вы уже получили. Сейчас. Заранее.

Посредники в этот раз старались от души: провод перерезали в двух местах, правофлангового унтера «убили» на десятой минуте, посыльных выбили всех до единого. И — заскрипело, но пошло. Людей у фланга принял названный отделённый, не дожидаясь, пока про «убитого» догадаются по цепи; резерв поднялся сам, едва сошлись его четверть часа и огонь за оврагом, и встал на стыке к пятнадцатой минуте. Без красоты не обошлось: полурота левого крыла, отходя, спутала дубы — дубов на выгоне росло два гнезда — и вышла левее, чем надо; заворачивали её бегом, и посредник честно записал ей потерянное время. «Противник» упёрся в людей там, где утром прошёл гуляючи.

На втором разборе подполковник не хвалил и не ругал. Он положил рядом две цифры — сороковую минуту и пятнадцатую — и дал им повисеть в воздухе.

Ремизов подошёл ко мне после, на краю выгона, когда его роту уже уводили. Достал папиросы, протянул; закурили.

— Разница есть, — начал он без предисловий. — Я не слепой и не завистлив: утром стык прошли, сейчас упёрлись. Люди те же — стало быть, слова ваши. Всё так. — Он затянулся и смотрел при этом не на меня — на поле. — А теперь послушайте старика. Вы младшему чину заранее, до боя, разрешаете решить, что приказ устарел. Сегодня условие сошлось честно, и вышло умно. А завтра ему покажется, что сошлось. Со страху, с устали, с грохоту — покажется. И он отойдёт, и по-вашему выйдет прав. Армия, подпоручик, держится не на том, что приказ умён. Она держится на том, что приказ исполняют. Подпилите это — на чём стоять будем?

— Посыльного убивают за сорок шагов, господин капитан. Провод рвётся сам, без австрийца. Утром это видели все. Чем доводить приказ, когда довести его нечем?

— Двумя посыльными. Тремя. Знаю, — он поднял ладонь, — и трёх убивают. Всё знаю. — Окурок он уронил в грязь и придавил каблуком. — Вам легко, подпоручик: у вас унтеры ваши, вы их с осени сквозь руки пропустили, им и веры положено на грош больше. А у меня взводы держат запасные, я их который месяц в лицо заучиваю. Дам я им судить, когда позиция «кончилась», — они мне её к первому обстрелу и кончат. Не со зла — по совести кончат. Ваш порядок, подпоручик, надобно сперва заслужить. Ротой заслужить, годом службы. А наставление писано на всякую роту: на вашу, на мою и на самую худую. Тем оно и наставление.

Я поискал ответа и не нашёл такого, чтобы годился на его версту, а не на мою.

— При случае погляжу, как оно у вас выйдет не с флажками, — проговорил Ремизов вместо прощания. И, уже отвернувшись, через плечо: — Дай бог, чтоб без случая.

У коновязи меня нагнал подполковник.

— Северцев, — не то спросил, не то отметил он. — Форма вашего приказа у вас где-нибудь писана?

— В голове, господин подполковник.

— Изложите на полулисте. Без рассуждений, одну форму: что участок обеспечивает, по какому признаку задача кончена, кто принимает людей. Пришлёте мне при донесении. — Он взялся за повод и прибавил, не оборачиваясь: — Наставления вам это не отменяет, не обольщайтесь. Но отчёт о занятии пойдёт наверх, и полулист ваш я приложу.

Полулист я написал в тот же вечер, уложившись в двадцать строк. Загадывать, что с ним станется наверху, я не стал: расход невелик, полулиста не жалко.

* * *

В субботу с батальонной почтой пришёл приказ по полку — длинный, будничный: переводы, довольствие, караулы. В середине его, между интендантским параграфом и караульным, стояло производство.

Перед вечерней перекличкой я вычитал приказ роте. Прошка стоял в строю и, пока читалось его полное, по-казённому развёрнутое имя — с губернией, уездом и годом призыва, — глядел прямо перед собой, как на смотру; рота сообразила, про кого читают, только на словах «производится в ефрейторы», и по строю прокатился короткий довольный гул. Тем же приказом за новопроизведённым закреплялся второй пулемётный расчёт — уже не «временно», не «до особого распоряжения», а просто: закреплялся.

Нашивочной тесьмы в цейхгаузе, разумеется, не нашлось; нашлась у Михеева. Прошка пришивал её на погон сам, при огарке, дважды перемерив по суровой нитке, чтобы легла поперёк без перекоса.

— Расти, Прохор, — одобрил Сорока. — Гляди только: вошь у ефрейтора, сказывают, заводится особая, с нашивкой. Не проворонь.

Прошка скалился во весь рот и прятать этого не собирался.

Зотов подошёл последним, когда народ схлынул, и сунул ему дощечку — свежевыструганную, пустую.

— Заведи свою, — обронил он. — Прицелы вымеришь сам. С моей списывать не дам.

Дощечку Прошка принял обеими руками.

Приёмку второго максима устроили назавтра, по описи: тело, станок, щит, короба, ленты счётом, принадлежность по книжке. Под описью Прошка расписался, выведя «принял» с таким нажимом, что хрустнул грифель.

— Поздравляю, господин ефрейтор, — брякнул Акимов, вытянувшись во фрунт, и уши его, торчавшие из-под папахи, налились свекольным раньше, чем в расчёте засмеялись.

Прошка не засмеялся.

— Ленты покажи, — сказал он. И пошёл глядеть ленты.

Радости его хватило до