Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Кажется – да и есть, – что Вильсон и Сараево остались давно позади, в периоде куда более тихом, пусть и агрессивном. Мы склонны верить, что если не посвящать себя действию и переменам, то у нас нет души.

Росс Роклинн вырос в то тихое время и, по его словам, свой долг исполнил. Но он не крикун, не ниспровергатель и даже не ура-патриотичный радикал. Он всего лишь – а это дорогого стоит – хороший писатель, пронесший свой талант через все годы жизни целым и невредимым, что сейчас неоспоримо нам и докажет.

Дзынь-ведьма!

Росс Роклинн

Тинтинабула была прям-таки дзынь – в ночь перед тем, как взорвалась старая Земля.

И танец был вполне дзынь-майя[16].

Капитан Рэтч Чаг кувыркался где-то в туманной сине-зелени диско-шара. Двигал бедрами в ракоподобном дополнении к танцу, который сам и придумал на прошлой неделе в Янгоне, прямо посреди войны. К своему отвращению, он услышал, как заводится его мурчащий моторчик, когда повисший на его пальцах комок розовой плоти просиял свое удовольствие.

– Ты дзынь! – пропищала она довольно громко в его заостренное ухо, «дзынь», – но это всего лишь часть танца и, может, вовсе не настоящее восхищение. Впрочем, никаких сомнений, что ее завораживал раскосый блеск его глаз – не меньше великолепных щетинистых навощенных усов, которые он носил наперекор всем обычаям.

– Как это дзынь! – ухнула она мечтательно в свободном падении на его грудь с ее полутора метров роста под судорожное гулкое завершение тинтинабульной конструкции. Привалившись к нему, она даст ему тридцать секунд своей жизни, и за это время ему можно сказать все, что он пожелает.

– Может, улетишь со мной с этой планеты? – вот что сказал Чаг, пока воздух вокруг ворковал и отдавался последними нотами их дзынь-ваппо.

– Насколько далеко с планеты? – Она надула губки в расчетах, осмысляя вопрос на последнем эхе позаимствованной у урана музыки. – Насколько далеко, старик из космоса? Насколько?

Потратила целых десять секунд!

– Десять световых лет, не меньше.

Чаг вздрогнул. Что-то закричало на него, внутри него.

– На Зефир! – воскликнул он.

И тут же осекся. Заворковал заманчиво:

– В путешествие со мной к богу юга!

Его короткие толстые коричневые пальцы с кривыми когтями сжались на ее голых розовых плечах, и ее глаза улыбнулись, а надутые сладкие губки перекосились.

– По чему льешь слезы, человек из космоса? Что это – слезы по мне, потому что знаешь, что я с тобой не отправлюсь? У тебя лицо сумасшедшего. Танец закончен. Ты потратил свои тридцать. Пойду найду другого мужчину.

– Нет у тебя времени искать другого,– простонал он, не мешая слезам выжиматься.– Они повернули тот самый рычаг! Война закончится! Земля взорвется! Я схожу!

А ты сойдешь со мной, юная розовая штучка. Я же не человек, на пятую часть – не человек, и на Земле нет никого вроде меня, и поэтому я знаю! Давай со мной? Хочешь сохранить свою розовую кожу? Ты не пожалеешь. Я хороший, я тебе понравлюсь, а времени искать другую сквод у меня нет. Сдавайся!

Но никакие уговоры не помогали. Все еще розовая, она ускользнула, и он провожал взглядом, как она уплывает на сокращенном поле к наблюдающим парам, улыбавшимся знакомой сцене. Чаг натянул свой блестящий черно-зеленый мундир 2-го корпуса Отразителей на поджарые бедра и привычно отпнулся в сторону парящего бара.

На стаканах и кубках рябили блики света, пока бар кружился вокруг него в импровизированном танцевальном ритме, заманившем оцепенелого капитана Рэтча Чага в аллеманду. Он остановился и заказал два стакана. Томатический бармен заплатил, но Чаг не взял карточки и быстро выпил. И тогда заплакал по-настоящему, его худое рябое коричневое лицо корчилось, зубы застучали; и кончик носа дернулся, когда задрожали кончики усов в виски. Он покинул большой зал и направился в космопорт тремя милями[17] выше.

– Я буду танцевать и наблюдать за Землей в зеркале, когда она взорвется! – дал слово Чаг, уставившись на свои распухшие глаза и потрескавшиеся губы. – Когда накатят первые альфы и гаммы, я буду отжигать джигу племени хопи для призыва дождя. Или ламбет-уок. А может, летку-енку! Вот что я о тебе думаю, старуха Земля. Так что наливай еще.

Он сбросил свою скорость до почти световой. Его быстрый путь от Земли напоминал пунктир – корабль скачками прошивался через космос. Скоро его нагонит земной свет. Он выпил все, что ему покорно приготовил томат. Ого, думал он в полудреме. Да эта дзынь-майя была ваппо! А как насчет ирландских танцев? Особенно когда твой томат знает, как делать старый добрый ирландский врискни – ну-ка, еще разок, старик из космоса, искряндский виски. Тут-то он и увидел, как взрывается Земля. Капитан Рэтч Чаг, беспокойный из покойного 2-го корпуса Отразителей, увидел взрыв в наблюдательном зеркале. Ужасно рыдал, хоть ему было и плевать. А еще не танцевал. И приказал томату прекратить делать эту дурацкую выпивку. И отключил зеркало, вспоминая ту юную розовую штучку.

Не такая уж и розовая.

Сама виновата.

Капитан Рэтч Чаг сделал поправку в своем маршруте на Зефир, установил свою эффективную скорость в полтора раза быстрее световой, в соответствии с запасами топлива.

За сколько лет до того, как его догонит фронт волны раскрошенного света с Земли, Чаг прибудет на Зефир? Интересный вопрос.

Перед тем как впасть в долгий сон, Чаг пьяно рыдал на своей подстилке. Вдруг заорал на ползущие к нему трубки с замораживающим гелем:

– Какого хрена! Есть и другие планеты, другие женщины для игр! Чем я и займусь до того, как сообщу новости зефирцам. Серьезно, это грустно! С души воротит!

Зефир назвали в честь доброго и славного бога южного ветра, потому что это единственная человеческая планета к югу от плоскости эклиптики.

У Земли были нелады с Зефиром – уже сто три года. За все это время ни один земной корабль, взбиравшийся по ступенькам космоса, не подтягивался к Зефиру. К тому же Земля настроила системы связи так, что Зефир стал дырой в небе, и ушла со всеми своими высокоскоростными кораблями – и секретом их производства. Зефир остался один!

А почему? Все просто. Измышляйте красивые политические и социоэкономические причины сколько влезет, а все сводится к одному главному факту: земляне – мужчины, женщины и дети, все до одного,– подлые, коварные, продажные, худосочные и хлипкие, и вдобавок любят удовольствие. Не веселье – удовольствие. А зефирцы – благородные, великодушные, высоченные, праведные и обожают Материнскую Планету. Естественно, они самим существованием оскорбляли никчемных земных выродков, вот те их и вырезали из бытия. Не самый добрый поступок, но такова уж старая Земля.

Вид земного корабля в зефирских небесах перебудил всю планету. Как будто каждый на Зефире распустился, обращая лепестки к поразительному сюрпризу. Не поймите меня неправильно,