Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Я прикидываю, сколько трав уходит в день на эти настои. Разоримся.

— Не разоримся. Травы мои, с грядки, а Сема заваривает экономно.

Сема, не поворачивая головы, поправил ей одеяло у плеча. Ася переждала, пока он закончит, и приподнялась на локте. Он тут же подсунул ей под спину вторую подушку.

— Петр, — сказала Ася. — Слушай один раз, чтобы потом не спрашивать. Бояться тут нечего, удивляться тоже. Штопор был вещью. Из вещи сила идет мертвая, процеженная, ее только принимай. А в этот раз я вобрала силу с живого человека, напрямую. Живая сила куда агрессивнее, в ней чужой норов и чужая злость, и тело теперь ее перемалывает. Это норма, а не болезнь.

— Сколько так будет продолжаться?

— Недели две. Может, три. — Она откинулась на подушку. — Приступы будут реже, потом кончатся. Нужно переждать, и все.

— Что нужно от меня?

— Ничего. За мной есть кому смотреть.

— Идите, Петр Алексеевич, — подтвердил Сема. — Я тут.

Я постоял еще секунду, потом кивнул и пошел вниз.

Зал встретил меня утренним холодком и пустотой. Не то, чтобы я каждый день спускался сюда последним, скорее наоборот. По привычке прошлой жизни я часто просыпался еще затемно. Но сейчас, когда я понимал, что ребята не спали и что они не спустятся в торговый зал, стало как-то тоскливо.

За почти год, что я провел в этом мире, я привык к компании куда больше, чем думал. За окнами лежала белая улица, снег за ночь подновил сугробы, и по свежей целине к рынку уже тянулась первая цепочка следов.

Лиза в своей раме справа от входа сделала медленный пируэт вместо приветствия. Хоня сидел на прилавке ровно посередине, поджав лапы. С тех пор как Ася слегла, он взял манеру дежурить именно там, будто прилавок теперь числился за ним.

— Подвинься, — сказал я.

Кот отошел на край. Я включил плитку, поставил на нее чайник, завел часы над прилавком и, пока зал прогревался, достал счетную книгу.

Первый покупатель вошел вместе с клубом морозного пара.

Женщина лет тридцати, в добротной шубе и пуховом платке, купеческого сословия, судя по выправке и по кольцам. Лицо у нее было серое от недосыпа, глаза запали.

Она остановилась у порога и оглядела зал так, будто еще решала, туда ли попала. С платка ее сыпался тающий снег, а под мышкой она держала муфту, которую, судя по красным пальцам, всю дорогу не надевала, скорее всего потому что банально забыла.

— Проходите к прилавку, — сказал я. — Тут теплее.

— Мне сказали, вы артефактами торгуете. — Она подошла, стягивая рукавицы. — И что у вас всё честно.

— Торгую, все верно. Чем могу помочь?

Она помолчала, собираясь, и заговорила разом, будто прорвало:

— Сын у меня. Четвертый месяц ему. Ночами кричит, не спит совсем, час подремлет и опять в крик. Днем ничего, днем на руках спит. А свекровь говорит, сглазили. Соседка, говорит, смотрела нехорошо. Велела оберег купить, да не абы какой, а подороже, чтобы уж наверняка.

[Бедная, жалко ее прям.]

— Жара у мальчика нет? — спросил я.

— Нет. Лекарь смотрел, говорит, здоров.

— Ест хорошо?

— Да, хорошо, и я сама у лекаря тоже проверялась, молоко есть. — Она посмотрела на меня с надеждой. — Так что же, сглаз?

— Кто с мальчиком ночами сидит?

— Я. Муж работает, в разъездах, свекровь по ночам не встает, у нее нога больная. Есть няньки, но я им не доверяю его успокаивать. Присматривать — это ладно, но, когда он кричит и плачет в чужих руках, не могу, сердце разрывается смотреть.

— Скорее всего, нет, не сглаз. Настоящий сглаз штука редкая, и след от него всегда виден даже не знающему человеку. Я могу дать вам подходящий оберег, но скажу сразу, это не панацея. Слушайте внимательно, что он умеет, а чего не умеет, и если ситуация не станет лучше, лучше обратиться к более компетентному специалисту.

Я прошел между стеллажей и вернулся с рябиновой пластинкой в медной оковке, на льняном шнуре. Это была работа Аси, ее рука узнавалась в оковке сразу: ни одного лишнего витка.

— Вешается над колыбелью, не на ребенка. Шнур длинный, повесите на крюк или на спинку, лишь бы над изголовьем и чтобы маленький не дотянулся рукой. Умеет он одно: ставит над спящим тихий полог. Гасит чужое раздражение, громкие звуки, ваши собственные страхи, это на самом деле тоже может повлиять. Если мальчика тревожит что-то снаружи, полог это снимет, и спать он станет спокойнее. А если дело в животе или в зубках, оберег не поможет ничем. Так что чудес не обещаю, но и вреда не будет, это тоже обещаю твердо.

Она взяла пластинку, повертела, тронула пальцем оковку. Рябина под медью была теплого, медового тона, и от пластинки едва слышно пахло сухой травой.

— Теплая, — удивилась женщина.

— Живая, колдовская вещь всегда теплая.

— Колдовская? — она напряглась.

— Колдовство — это не обязательно плохо, — предвосхитил я ее вопрос. — Зависит от того, кто колдует. И можете не переживать, та, кто сделал этот оберег, всем сердцем против зла.

— Свекровь скажет, что…

— Свекрови скажете, что оберег куплен в «Лавке Чудес» и что за разъяснениями она может прийти ко мне.

Она расплатилась, спрятала оберег за пазуху и у двери обернулась:

— Здоровья вам. А то я уж и не знала, кого слушать.

Дверь за ней закрылась.

[Вот за это я тебя и люблю, милый. Другой бы ей воспользовался и продал тысяч на двадцать всякой дряни, деньги-то видно, что у нее водятся.]

— Другой бы у тебя в стенах не удержался, — сказал я с усмешкой.

* * *

Днем позже, после полудня, в Лавку вошла Варя: платок в снегу, на локте корзина, укрытая холстиной, от которой на весь зал пахнуло теплой сдобой.

— Я на пять минут! — объявила она с порога и пошла прямо на меня. Я уже привычно поймал ее красные с мороза губки. — Держи, вот. Это от Лары. Я ей рассказала, что Ася хворает, и Лара полдня пекла вам пироги, раз Сема не может и дежурит. С яблоком, с картошкой и с мясом. К Асе можно?

— Можно. Она не спит, поднимайся.

Варя сунула мне корзину,