Чужие петлицы 3 - Роман Тард

Утро было чистое, тихое, без единого облака, и трава на поле лежала мокрая. За оградой, у дороги, скрипела телега.

Ничего не изменилось.

Он назвал число и назвал направление, и число сошлось, и в эту самую минуту сотни вёрст южнее уже шёл бой, которого ни один человек здесь не слышал. На крыльце бывшей спортивной базы стоял один человек, для которого сегодняшнее утро отличалось от вчерашнего, и человеком этим был он.

От сбывшегося не стало ни легче, ни тяжелее. Стало иначе: с этой минуты никто больше не спросит, откуда он взял.

Спрашивать будут другое.

* * *

К одиннадцати он был в управлении, и его приняли сразу, без «подождите».

Судоплатов стоял у стола. На столе, поверх всего прочего, лежал развёрнутый лист — не бумага Воронина, а карта юга, и на ней уже было отмечено карандашом.

— Сошлось, — сказал он вместо приветствия. — Твоё число.

— Так точно.

— В четыре двадцать?

— В четыре двадцать вышли в эфир. Начали, надо думать, раньше — часа за полтора.

Старший майор поднял на него глаза, и в них не было ничего похожего на поздравление.

— Садись и пиши.

— Что писать?

— То, что тебе велено. — Судоплатов подвинул чернильницу. — Нарком сказал: пойдёт — напишешь следующую немедленно. Он не шутил и не забудет. Пиши, пока не остыло.

Воронин сел и придвинул лист.

Он писал минут сорок и написал коротко. Что первый удар пошёл на воронежском направлении и что этим он не кончится: за ним последует второй, южнее, из района Волчанска, в ближайшие дни, и оба они сойдутся в одно движение вниз по правому берегу Дона. Что смысл движения не в Воронеже: Воронеж — плечо, за которое немец возьмётся, чтобы прикрыться от удара с севера. Что дальше начнётся то, ради чего всё и делается, — выход к большой излучине.

Дописав, он перечёл, помедлил и добавил последний абзац.

В нём было сказано то же, что вычеркнули шесть дней назад: замысел двойной, и вторая рука уйдёт за хребет.

Судоплатов дочитал до конца, вернулся к последнему абзацу и постучал по нему ногтем.

— Убери.

— Товарищ старший майор…

— Убери, я сказал. — Он не повысил голоса. — Ты понимаешь, что сейчас произойдёт с этой бумагой? Её прочтут не так, как прошлую. Прошлую читали как соображение грамотного человека. Эту прочтут как продолжение сбывшегося. И вот тут ты снова, второй раз, суёшь в неё то, чего доказать не можешь.

— Первое тоже нельзя было доказать. Оно сбылось.

— Оно сбылось, и потому его прочтут. — Судоплатов положил ладонь на лист. — Слушай меня внимательно, Рябов, я тебе второй раз этого не скажу. У тебя сейчас в руках то, чего у людей твоего звания не бывает: тебя один раз проверили и ты сошёлся. Такой кредит тратится один раз. Ты можешь потратить его на Кавказ — сегодня, на бумаге, без единого доказательства. И тогда, если через месяц не сойдётся, тебе не поверят и в третий раз, когда это будет действительно нужно.

Он снял ладонь.

— Или ты идёшь и добываешь. И тогда я кладу твой Кавказ на стол вместе с пленным, с документом, с номером дивизии — и его не вычеркнет никто.

Воронин смотрел на последний абзац.

Абзац был верный, и месяц был известен наперёд — со всем, что в этот месяц уложится на кавказских дорогах. И хуже всего оказалось третье: Судоплатов сейчас говорил ему ровно то, что сам Воронин сказал бы на его месте любому подчинённому, и говорил правильно.

Он взял ручку и вычеркнул четыре строки сам.

— Так, — сказал Судоплатов. — Теперь второе. Приказ подписан час назад, по твоей же срочной. Твоё подразделение переходит в оперативное подчинение по южному направлению, район работы получишь на месте. Выступаете тридцатого.

— Состав?

— Весь. Со связью. — Старший майор впервые за разговор сел. — Ты просил вписать телеграфистку в рабочую бумагу. Я вписал. И заодно посылаю её с тобой, потому что твои сорок две строки писала она, а не ты, и потому что там она нужнее, чем на узле в Кунцеве. Это не любезность.

— Я понял.

— Ничего ты не понял. — Судоплатов посмотрел на него без выражения. — Ты вёз бумагу, за которую отвечал один. Теперь ты везёшь на юг двенадцать человек, каждый из которых поехал туда потому, что ты угадал число. Считать это будешь ты. Не я.

Он придвинул к себе папку, раскрыл её, что-то сверил и закрыл.

— И третье, к сведению. Тот запрос по твоему прохождению службы отозвали двадцать шестого.

Воронин поднял голову.

— Отозвали?

— Отозвали. — Судоплатов положил ладонь на закрытую папку. — Не порвали, не разъяснили и не извинились. Отозвали. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, но повторять не стану. — Он убрал руку. — Запомни только: отзывают, когда решают подождать. Пока ты сходишься, ждать будут долго.

* * *

Тридцатого грузились с рассвета, на запасных путях за товарной станцией, в три теплушки и на две платформы. Платформы шли под две полуторки и «эмку» связи с движком-зарядником в кузове — всё, что часть получила на дорогу; теплушки — под людей, боезапас и имущество узла. Пять вагонов прицепляли хвостом к воинскому эшелону, уходившему на юг с оборудованием эвакуируемого завода, и потому грузиться надо было к девяти, а не когда управятся.

Грузиться часть умела плохо — этому её никто не учил, и Воронин увидел это сразу, по тому, как долго возились с первым же ящиком: Кондратьев командовал правильно и оттого медленно, а Руденко, единственный, кто понимал в креплении, стоял в стороне и ждал, пока к нему обратятся, потому что обращаться к нему было не по чину.

Воронин посмотрел на это минуту и поставил Руденко старшим погрузки, а Кондратьеву велел выполнять его команды, и через четверть часа дело пошло вдвое быстрее, и никто, включая Кондратьева, ничего по этому поводу не сказал.

Имущество узла грузили последним и осторожнее всего: приёмник, запасные батареи в ящике с войлоком, свёрнутую антенну, инструмент. Озерова стояла у платформы в сапогах не по размеру и той же прямой посадкой головы, что и в московском полуподвале, и считала места вслух, а Шанько повторял за ней вполголоса, чтобы не сбиться.

Калинкин таскал наравне со всеми и к восьми часам