Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

был дождь. Мелкий, скудный. Весь день непогодило. Гляну в окно — там тяжелые капли по стеклам. Морось, маета. И березонька мокнет — бела, распростерлась над крышей, ветвями тяжелые тучи цепляет. И — диво — скулят под окном. По-собачьи, замрут и опять. А береза скрывает, тиха. Будто мне и не надобно знать, кто там плачет.

В сенях темнота. Душно. Дверь захотела открыть — Ваня рядом. Строжит:

— Ты чего? Одурела? Нельзя выходить. Комендант запретил.

Смотрит боязно. В дрожь, и рукою меня за платок:

— Не пущу!

У березки зовут. Снова. Тихонько так. Говорю:

— Замолчи! Опостылел…

Озлилась. К дверям — в темноте. Открываю — и стонут опять. Под березой, и дождик все пуще.

Зовут.

Слышу:

— Гоб рахмонэс[6], баба Нина… Ой, гоб рахмонэс!

Голос тоненький, детский. Узнала соседскую Ривку. Ходила ко мне за сметаной. Пуглива. И слова не выронит лишнего. Знала отца ее — лучший портной из Любавичей. Аарон… Аарон Каган, портной, брал недорого, шил — любо-ладно. К нему вся деревня ходила… до немцев еще. А когда оказались под немцами…

Плачу. Туман в голове. Ваня — за руку:

— Тш-ш… дверь закрой! Полицаи увидят! Тебе-то что с этой еврейки?

Сказал — как по сердцу ножом. Резануло, кровит.

— А свое бы дите — оттолкнул? Отойди, мочи нет тебя слушать…

Березка светла. Укрывает, таит. Ветви вскинула, будто руками объяла. Я — к ней:

— Ривка, Ривка, не бойся! Пойдем со мной в дом!

Дождь солон. На щеках остывает, щекочет. А Ривка глядит на меня, и глаза ее черны.

— Баба Нина, нас двое! Я Леви взяла… убежали… мне мамка сказала: беги. В лес беги…

Дождь тихнет. Последние капли стучат, оседают о землю. Все громче… и крики. Летят — отдаленные, страшные. Ривка бледна.

— Баба Нина, спаси! Не меня, так хоть Левика!

Тянет его за рукав. Он чумаз и испуган. Березка за ним — как стена.

— Не пойду к бабе Нине! — ревет. — Мама, мамочка!

Ветер удал. Налетел на березу, шумит. Глушит выстрелы — там, у оврага. Я помню, там скот выпасали, на поле. Трава — высока, мне по пояс. И черный и склизкий овраг, весь заросший крапивой. С утра повели всех евреев Любавичей. Туда, до оврага. Я помню. А нам запретили смотреть…

А теперь вот она, Ривка. Плачет. И Леви глядит на меня, и в глазах его мука.

Да что мы, фашисты? Детей — оттолкнуть?!

— Ваня! На руки Левика, быстро! И в дом! Ривка, тоже со мной!

Запах пороха. Дым — сизый, едкий, седой. Ветер сеет его, развевает над крышею…

— Мама!

Ночь. Серебряны звезды в окне. Высоки, недоступны. Строги. Месяц — тонок, лукав — проглянул между ними и скрылся. Не спится.

— Ривка, Ривка, мне боязно! — шепот. — Я к маме хочу. Почему ее нет? Кто мне сказку расскажет?

Скрипят половицы. Серьгой в небе месяц, остер, осуждающ.

— Тише, Левик, не плачь. Я сама расскажу. Лучше мамки. А ты засыпай… Вот… А мол из гевен[7]… Левик…

Ночь-колоброд.

Закрываю глаза. Веки — точно свинцовы. Приходит во сне: я юна. На мне белое платье. Иду через мост, подо мною река — пенна, мрачна, буйна. Набегает тугою волной. Со мной Ривка и Леви.

— Про что будет сказка? — он шмыгает носом. Глаза его ясны, бессонны.

По небу бегут облака, отражаясь в реке белобоко.

— Про цадика Бешта, — на Ривке венок из цветов, она точно невеста. Смеется. — Как он плыл в Стамбул на кафтане. Как он помолился, надел китл[8] и поверх него — талес, проверил цицис[9], а потом разостлал свой кафтан на воде… — говорит она, Ривка, и взгляд ее странен.

Смотрю — и вода поднялась. Недобра и тяжела, и смыла дорогу и мост. Мы в воде, все втроем. Дымный привкус во рту. Порох. Я задыхаюсь. И вдруг…

— Леви, Леви, смотри: он плывет! — слышу.

Бурные воды. Бездонна река. Точно море, которого я не видала. Велико и пенно, и, точно корабль, плывет по нему разноцветный кафтан, а на нем — кто-то белый и строгий, и солнце вокруг головы. Ослепляет. Я жмурюсь.

Когда открываю глаза, вижу Ривку. Она не в воде — на кафтане. С ней Леви, берет ее за руку, машет рукой.

— Баба Нина, а ты? — говорит. — Поднимайся! Вставай на кафтан! Бешт спасет тебя тоже! Он добрый, он всем помогает.

Волнительно море, мрачно. Его воды шумят неотрывно. В них — голос неистовый, страшный.

— Берись за кафтан! Это будет кфицaс а-дeрех, сокращение пути! Миг — и всё совершится!

И я просыпаюсь. Жужжит неотвязная муха. И месяц пропал, затаился. И кто-то скребет у дверей. Три пристука — молчанье. И снова.

Сон сгинул, как будто и не было.

— Ваня, открой! — выдыхаю. — Пришли.

Темнота — точно волны морские. Глубока, сыра, необъятна. В ней тонут шаги. Дверь со скрипом открылась.

— Сынок! — Ваня радостен. — Вот это гости ночные! Не ждали… Как там у вас?.. Нина! Семен воротился!

Я помню: сын был в партизанах, тем летом ушел. Сказал, что проведывать будет. И весточки слать. Как бы ни было тяжко.

— Поешь… посиди с нами хоть…

И зажглась керосинка. Свет — желтый, скупой — заплескался, робея. Сын худ и небрит, и лицо его смурно.

— Зачем они здесь? — и рукою на Ривку.

А Ривка бедова. Спит, Леви обнявши. Бормочет во сне: «Шма Исраэль… Шма Исраэль Адонай Элоэйну… Адонай эхад»[10].

И я помню — плывущий кафтан по воде, и фигуру на нем, в ослепительном солнце. Чудно. Странный сон, и не мой будто вовсе. Как Ривка со мной поделилась.

— Так немцы… — и Ваня мрачнеет. — Согнали евреев к яру, там, за выпасом — и порешили. Всех. Эти — спаслись. Что теперь с ними делать?

Косится на сына. Семен не отводит глаза.

— С собой заберу, — ударяет рукой по столу, — к нашим, в лес. Сбережем. А за яр — эти гады ответят…

Посуда звенит. Тени, черные, мелко дрожат на стене.

— Адонай Элоэйну… — упорствует Ривка во сне. — Барух шем квод малхуто лэолам ваэд.

…Кто-то в светлом плывет и плывет по бездонному морю. И ясный огонь — перед ним.

Выпал снег, и все сделалось белым. И береза стоит, точно в саване. Холод, мороз на окне слюдяные узоры рисует. Дверь откроешь — и стыло. Вьюжит тихонько…

Гром. Да такой, что изба задрожала. Помню: гул, лихорадка по стенам. И красное пламя в окне. Тянет, мечется. Птицы тоскливо кричат, поднялись над избою.

Я