Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Закрылки тридцать! — повторил, опуская закрылки.

— Открыть радиаторы!

— Радиаторы открыты!

— Блокировать газ!

— Сектора блокированы!

— Готовность к взлету?

В шлемофоне послышалась перекличка «все окей!» штурмана и бортстрелков. Он просто кивнул. У него, второго пилота, тоже все было в порядке. Командир высунул руку с оттопыренным большим пальцем. Тот же жест повторили из кабин соседних машин — слева и справа. Сегодня взлетали тройками. Перегруженные «Ланкастеры» с натужным ревом отрывали от земли короткие раздвоенные хвосты и сразу уходили вверх. Там, среди закатных облаков, неспешно собиралась армада из тысячи бомбардировщиков возмездия.

Перед его глазами опять стоял город, испепеленный летающими хищниками. Тогда он расспрашивал о жене и малышке, а ему все говорили об огне, поднявшемся до неба, о зареве, что видели из соседних графств… На закопченной стене, оставшейся от собора, кто-то вывел мелом: «Господь, прости!» Он не мог простить — ни себе, ни им. Пламя, начавшее пожирать его сердце, не утихало больше ни на минуту. Он, Дракон из Ковентри, летит вернуть огонь назад, в гнездо драконов.

Над Каналом их покинули последние отблески солнца. На широких плоскостях тускло мерцает лунный свет, призрачные ореолы винтов рубят стеклянный от холода черный воздух. Армада мстителей надвигается на скрытую клубящимся туманом страну чудовищ.

Бомбардировщики безукоризненно четкими рядами заходят на назначенную цель. Лидеры «Москито» уже обозначили ее световыми бомбами-маячками. Он, как друзьям, подмигнул этой россыпи красных дьявольских глазок. «Ланкастер» вздрогнул, постепенно освобождаясь от груза. Внизу, под облачным одеялом, кипела славная огненная каша, бурлящая тысячами и тысячами взрывов ковровой бомбардировки. Он был доволен. Снова все сделано как надо.

Вспышка! Удар, будто налетели на стену. Вот невезение — попасть под слепой огонь с земли. Командир мягко валится на разбитые приборы, надо успеть перехватить управление. Передней кабины нет, исчезла со штурманом и радистом. Остальных не слышно. Не их ли парашюты остались позади? Армада ушла, ушла без него… Он один, потерянный в темноте. Ревет обжигающий ветер в выбитых стеклах. Ревет «Ланкастер», захлебываясь, последним мотором. Кто знает, где он? Дождаться рассвета, чтобы найти, найти последнюю цель.

Утро. Под ним море, серые волны. Не им погасить огонь его сердца. Там, впереди, берег. Он летит так низко, что видит бегущих к зениткам солдат в глубоких шлемах. Острые черепичные крыши, как шкура дракона. К стеклам прилипли детские лица. Наверное, школа.

Грохочут зенитки, всаживая в «Ланкастер» огненные спицы. Страшная боль скручивает тело. Но он еще жив, распятый внутри машины, его сердце еще бьется рядом с рокотом могучего «Мерлина». Из школы разбегаются дети. Фашистские ублюдки! Вам больше не маршировать в гитлерюгенде! Не взять в руки автоматы, не сесть за штурвалы бомбардировщиков!

Поднятый винтом ветер развертывает полотнище на флагштоке. Голубое с желтым крестом!

Железный дракон протестующе взвыл, кренясь набок, уходя к скалам.

Швеция! Не немцы, нейтралы. Он чуть не убил невинных детей! Месть сделала его монстром! Все напрасно, напра…

Он смотрит на огонь, что весело трещит в камельке. Ему тепло, уютно и спокойно. Когда в очаге гаснут последние искры, он выходит на порог. В светлых весенних сумерках дома выглядят особенно красиво и таинственно. Делает шаг и воспаряет на уровне влажных крыш, заглядывает в квартиры, где разговаривают, сидят за ужином, смотрят телевизор. Подлетает к одному из окон и ловит восхищенный взгляд распахнутых детских глаз.

— Привет, Карлсон!

— Привет, Малыш, — как обычно, сказал он. — Я не прочь слегка поразвлечься!

Через пару минут они уже весело распевали:

Пусть все кругом

Горит огнем,

А мы с тобой споем:

Ути, боссе, буссе, бассе,

Биссе, и отдохнем.

Витольд Зайчонски. УЗЕЛ

Все происходило так же, как и в любом другом конце растущей империи. Варвары этой земли — будущей римской провинции — проиграли отлаженной военной машине свою последнюю битву. Теперь та же машина преследовала и уничтожала разбежавшиеся остатки здешних войск и ополчений. Почти каждый день от легиона отделялись манипулы и мелкие отряды, чаще конница и легкие пехотинцы-велиты, уходили преследовать растворяющихся в лесах врагов. Основа же — три когорты тяжелой пехоты — медленно ползла на северо-восток, преследуя все еще организованное ядро вражеской армии.

Противник уже не был способен сражаться. Сложно даже сказать, сколько у него осталось бойцов. Может, пятьсот, а может, только пятьдесят. Но среди них был царь. Или вождь, или воевода — кто же варваров разберет. Его надлежало доставить в Рим. Если живым, то в клетке, если нет, то в виде головы. Нумерус Антон Северус скривил рот: последнее было бы предпочтительнее из соображений простоты транспортировки. Особенно по таким-то местам: вторую неделю легион устало маршировал по лесу среди дымящихся туманом болот.

* * *

Поредевшему полуэскадрону удалось уйти в лес и оторваться от преследования, остальным подразделениям двух дивизий Армии Крайовой повезло гораздо меньше. Однако выйти из леса полуэскадрону не удавалось, разведчики возвращались с одним — везде немцы. Неделя блужданий, и стало очевидно: война окончена и армии больше нет, как и самой Польши. Продовольствие кончилось, не начавшись. Съели первую лошадь — все равно она пала бы к вечеру, неспособная питаться редкой лесной травой. Еще через два дня стало понятно: остальные лошади повалятся раньше, чем их успеют съесть. И ротмистр решил атаковать ближайшую деревню.

Немногочисленных ничего не ожидавших фрицев удалось смять. Однако немецкая военная машина брешей не допускала. Из деревни бежали вразнобой, прихватив то, что попалось под руку. Больше из леса не выходили, шли на юг — по лесам и болотам.

Через три недели полуэскадрон насчитывал одиннадцать человек и одну лошадь. Почему она была жива, было первой загадкой, как ухитрялась тащить на себе пулемет — загадкой второй.

Открывшееся среди болот пространство показалось чудом, развалины древнего замка на нем — обыденностью. Контуры, очертания камней были размыты временем, а туман вносил свой вклад в угнетающую картину. Однако люди впервые за много дней заночевали в помещении. Наличие стен успокаивало.

* * *

Анжей Гладко. Все понимали: он давно потерял будущее. Пулеметчик не верил, что переживет войну, и не интересовался, будет ли жив ближайшим вечером. Как выдрессированная лошадь, тупо двигался, выполнял привычные действия. Вставал утром и шел непонятно куда по болотам, ведя нагруженную пулеметом лошадь. Вечером отвязывал треногу, потом ствол и устанавливал оружие на позицию, впрочем, совершенно не задумываясь о качестве этой позиции и даже о том, в каком направлении с нее можно вести стрельбу. Остальным, включая ротмистра Потоцкого, тоже было на