Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

Эрнесто пожал плечами, улыбнулся.

— Как добирался?

— Прекрасно. На авто друга знакомого землевладельца.

— Во всех газетах, на рынках и конторах и у нас в ведомстве, естественно, только разговоров про недавний психоз в тоннеле, — зампрефекта взглядом бурил Эрнесто. — Что думаешь? Может, кто из твоих ехал? Сотрудник или агент? Нужен подробный и взвешенный рапорт-отчет. Желательно с данными, адресами гражданских очевидцев. Надо же, последний такой масштабный психоз в тоннеле был в начале века. Есть версия, и она активно прорабатывается, что…

— Да-да.

— …что это устроили греческие коммунисты: пустили газ. Обрати внимание сотрудников: много ли было греков в поезде? Людей с большими емкостями? В общем, поищи, подергай ниточки, ты мастер. Личная просьба.

— Подергаю.

— Тут вот еще что, — зампрефекта оглянулся по сторонам, понизил голос, — времена серьезные, объем проверок усилится, чистка рядов тоже. Попросят всех с семейными или любыми другими подвязками на англосаксов, греков, албанцев, Советы, прочих оставшихся мягкотелых и недолибералов. А в армии формируются добровольческие части из полицейских, таможни, прочих действующих и отставников. Они войдут в корпус вторжения.

— Слушаю.

— Обязательно появятся комиссарские вакансии, да и должности повыше. В крупных городах, столице. Появится возможность вернуть тебя в Милан или даже пристроить в Риме. Ты поактивничай, выступай на собраниях.

По коридору поодиночке и группами проходили старшие и высшие офицеры полиции и карабинеров, чистые армейцы, чернорубашечники, гости. Должно быть, после выступления Муссолини объявлен перерыв. Эрнесто и Конти раскланивались с коллегами. С близкими знакомыми здоровались за руку, обменивались приветственными репликами. Здесь был и Чезаре Мори — «железный префект» Палермо, да и всей Сицилии двадцатых годов, видимо, как гость конференции. Остановился, первым протянул руку, похлопал Эрнесто по плечу:

— Наслышан. Вы, комиссар, хорошо поработали в Ферраре и Эмилии в целом. Рад видеть в строю после того ранения.

— Спасибо, синьор. Горжусь личным знакомством.

Мори не выглядел осчастливленным — все-таки возраст. Эрнесто заглядывал в эти лица: далеко не на всех читалось удовлетворение и торжество, многие выглядели мрачными, задумчивыми и даже растерянными. Без блеска в глазах и привычной бравады знакомый комиссар из Тосканы. Лишь поздоровался, мельком сообщил, что трое из Драгонезе с поличным перехвачены вчера его людьми. И, не прощаясь, удалился — как подменили человека. Впрочем, немногие любят делиться проблемами и неприятностями. И мыслями после услышанного. С ошарашенным видом прошли мимо — не узнали подчиненного? — два руководителя Эрнесто из префектуры Эмилии. Так кто же были те, ликовавшие в ответ на тезисы Муссолини? Может, вот эта большая группа разновозрастных чернорубашечников, что бодро и голосисто, со смехом проходит мимо? Или прошествовавший молодцеватый адмирал в окружении чинов пониже и хорватских военных?

Наконец поток иссяк. Франко выждал, негромко продолжил:

— Твой племянник получил красный диплом, знаешь? Звонил на днях посоветоваться о рекрутинге в войска для себя и друга. Посоветовал ему элитный полк берсальеров. Там престиж, отличная подготовка, знакомые в командовании — все, что нужно для роста. Да и мне предложили место в штабе у альпийских стрелков. Мы наступаем на юге. Бывал в молодости на Кавказе — там очень красиво. Между нами. Рите пока ни слова.

Эрнесто подхватил зампрефекта под локоть, взглядом указал на тупичок у эркера:

— Рост в берсальерах, говорите? Да это практически «фрукты брата Альбериго»[2] — приглашение на смерть.

— Что-что, Эрнесто? Не понимаю.

— Послушайте, есть еще одно «между нами». Позавчера в дороге, в подземелье…

— Я договорю, Эрнесто? Формируются также оперативные и летучие отряды, укрепляются жандармерия и контрразведка. Для борьбы с сопротивлением на отвоеванных территориях. Фильтрация контингента, борьба с провокаторами, бандитами и партизанами. Нужны твой опыт и твердая рука. Это Азия — там не надо будет мямлить и миндальничать.

— Но…

— Бескомпромиссность, — зампрефекта энергично топнул ногой. — Есть интересные предложения со стажировкой под Веймаром[3] и Бергеном[4] в Германии. У меня списки кандидатов. Прислушайся, это окно возможностей, переход на другой уровень. Нельзя сидеть на одном месте.

— Другой уровень?

— Что с тобой, побелел как бумага?

— Малярия. Все никак не отпустит. Ваша забота — большая честь. Но решил пока остаться в Ферраре, да и долечиться бы.

— Удивлен, что ты забыл в Эмилии, Эрнесто? Там сейчас нет перспектив.

— Воздух Феррары волшебен, я остаюсь.

В коридоре появился префект римской полиции Поллини:

— Вы мне нужны, Франко, — он перехватил своего заместителя, — мне срочно нужны данные за май и материалы по тоннелю.

— И мне пора, агентурная встреча.

— Еще увидимся, комиссар.

В присутствии префекта Эрнесто козырнул. И теперь все стоял и смотрел вослед Франко, поднимавшегося вместе со своим шефом по мраморной парадной лестнице, украшенной бюстами античных римских полководцев. Убеленные сединами и облеченные немалой властью чиновники оживленно разговаривали, активно жестикулировали. Судя по всему, для Конти и Поллини нынешние июньские дни — действительно «дни откровений и смелых решений», «начало важного этапа», и они были готовы активно включиться во все это. Увы, вовремя достучаться до каждого, даже близкого товарища, не получится. Да и такие попытки небезопасны — неподходящие время и место. Время — вот самый строгий судья: расставит все по местам, укажет на ошибочные ставки и напрасно растраченные силы, откроет цену пролитой крови.

Эрнесто поймал себя на мысли, что хорошо бы никому не видеть выражение его лица. Странная мысль… Впрочем, если даже возникнут вопросы, все можно объяснить малярией или чем-то иным — не привыкать. Конти уже не видно, Эрнесто опустил глаза:

— Или не увидимся. Каждому свое.

В ресторане «Империал» шумно, людно и, как водится, помпезно. На круглой зеркальной эстраде играет гастролирующий известный оркестр. Фигуристая дива в обтягивающем платье цветов национального флага медленно танцует: глаза прикрыты, шелковые перчатки, указательные пальцы у висков, платиновые завитые локоны покачиваются в ритме мелодии и движений певицы. Медовым обволакивающим голосом она тянула о любви, которая подобна розе и никогда-никогда не отцветет, что бы вокруг ни происходило. Густаво маленькими глотками смакует ароматное красное вино, ставит бокал на стол:

— Лина Термини! Прелесть, сам видишь, творит чудеса: какой голос, манера. «Ma l'amore no» сводит миланок с ума, падают в объятия сами, — Густаво смеется. — Самые безбашенные и беззаботные, конечно. А вот римлянки — не знаю.

— Лина, говоришь? У меня несколько иной отклик на это пение…

— Понимаю, дядя. Давно не виделись, плюс Рим. И это отменное сиенское кьянти — путаница в голове. Прости дурня.

— Да, ризотто с карпаччо у них хороши, — Эрнесто приложил салфетку к губам. — Но к делу: что касается твоего рапорта в полк, то он еще не рассмотрен.