Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

— Мама, а нам тоже можно собирать мысли?

— Такая мама, как ваша, никогда не будет против подобного, — Эрнесто учтиво кивнул матроне.

Минут через десять поезд просигналил и действительно нырнул в тоннель. В вагоне включили освещение — не очень яркое, но стало комфортнее. Неслись что надо, с ветерком — точно не придерживают! Эрнесто зевнул: ничего особенного… За окном размытыми лентами проносилась кладка дикого камня. Каких-то заготовленных мыслей тоже не было. В вагоне спокойно, пассажиры занимаются своими делами. «Да ерунда это все», — подумал Эрнесто и расслабился. Но вот что-то изменилось, он открыл глаза. Двое — пожилой мужчина и юная девушка — встали с мест, напряженно смотрели в свои окна по разные стороны вагона. Еще несколько человек куда-то уставились сидя — неестественно уставились. Эрнесто наблюдал за пассажирами: ох уж эти суеверия!

— Мама-мама! Посмотри, папочке больно, — завозились, хором зашептали близнецы.

— Где, дети?

— Вон же… За окном. Рука на перевязи, папочка на костылях. Он плачет.

— Дева Мария! Микеле? Это ты?

Эрнесто вгляделся в окно, быстро протер и так чистое стекло носовым платком. Старинная каменная обделка тоннеля с металлическими элементами и редкими тусклыми светильниками начала покрываться клубящейся чернотой. Очень быстро эта чернота синюшного оттенка поглотила пространство снаружи поезда.

— Вы видите это? — спросил он у полукровки.

— Нет, синьор… Но народ беспокоится, — перекрестилась.

За окном, в паре метрах в самом верху, из черноты возникла пара женских ног. На одной синяя, изрядно выцветшая стоптанная туфля, другая не обута. Оконное стекло, его бликующие, отражающие свойства, странное дело, совершенно не мешали рассмотреть картинку. Эрнесто приник к окну, задрав голову в попытке увидеть обладательницу ног целиком. Но так не получалось, да и необходимости уже не было — ноги, как и все тело, откуда-то сверху начали опускаться сами. Домотканые чулки. Ноги чуть покачивались с небольшим поворотом вправо-влево вокруг оси. Все это виделось сродни сцене, крупному плану в кинематографе. Странная, гнетущая сцена. Эрнесто все больше становилось не по себе:

— Вы видите? Она… они… — Эрнесто силился подобрать слова, предчувствуя нечто ужасающее.

— Ничего там не вижу, лишь стена да фонари мелькают. Слишком стара, наверное.

Поезд тем временем несся, скрипел и слегка раскачивался, размеренно стучали колеса. Что это? За окном словно другое измерение: экран с реалистичным цветным изображением, пронизанным мрачным багровым фильтром — страшное кино. Опустился низ платья: мятого, грязного; подол, живот. Дальше какая-то пластина, нет — большая фанерная табличка. Эрнесто закричал, несколько пассажиров тоже метались у окон. Та женщина продолжала опускаться, теперь медленно вращаясь; руки связаны за спиной. «Бьянка Кьянти. Она помогала партизанам». За табличкой следовал драный мешок из-под сахара, веревка, захлестнувшая шею… Когда голова Бьянки поравнялась с головой Эрнесто, кино перестало быть немым. Прозвучали слова — слышные лишь ему? — громкие, взволнованные:

— Портные Луи и Чезаре — предатели! Давно. За деньги, — голос обрел спокойствие, слова, подобно метроному, до самого конца трансляции тянули-отсчитывали лишь одну строку. — Я молчала, молчала, молчала. Скажите, передайте всем, я молчала, молчала.

— КТО, Бьянка?! Какие еще партизаны?! Где? Чьи?

— Молчала, молчала, я молчала.

Какое-то время тянулась эта толстая джутовая веревка, вот и она растворилась. Теперь на «экране», вероятно, в качестве ответа на вопрос из черноты проступили силуэты — они приблизились, стали различимы, набрав цвета. Трое бородатых мужчин в округлых черных шапочках с красным верхом и в незнакомой военной камуфляжной форме, рукава закатаны. Взгляды неприятные, колючие. Крайний справа скривил улыбку-гримасу, подмигнул, сейчас похлопывает рукой по высокой деревянной скамье рядом с собой. Под скамьей вторая туфля от той синей пары. Его товарищ достает кисет, набивает трубку. На черных петлицах какие-то символы. Руны? За голенищами коротких сапог — плетки, на поясных с бляхами ремнях — шашки. Какого черта? Кто это?! Эрнесто силился в деталях рассмотреть, запомнить. Появившись совсем ненадолго, троица молча канула в клубящуюся синюшную темень.

Полукровка, оказывается, все пыталась усадить Эрнесто, протягивала ему фляжку:

— Я ничего не вижу там. Но попейте, я рядом. Вон что творится.

Эрнесто попытался сосредоточиться, окинул вагон взглядом: там выкрикивались имена, кто-то молился, плакал. Матрона с детьми вели себя тихо, они буквально распластались на стекле. Хором негромко говорили и говорили, успокаивали, подбадривали своего невидимого для остальных Микеле. Для них удивительным образом событие было, видимо, не просто демонстрацией кино. По обрывкам реплик троицы Эрнесто понял, что Микеле немцы расстреливали дважды: сначала как солдата итальянского гарнизона в греческой Кефалонии, давшего бой десанту вермахта и в плену не присягнувшего Гитлеру, а еще через год — как бойца местного Сопротивления. Но он все ухитрялся выживать среди сотен мертвых товарищей… потому что всегда усердно молился, старался поступать по совести и обещал вернуться в родную Мессину.

Напрямую событие затрагивало, похоже, не больше половины пассажиров. Остальные затравленно смотрели на все ЭТО или пытались как-то помогать. Женщина на соседнем ряду обняла дочь, нежно прижала ее голову лицом к своей груди, пытаясь прикрыть и уши, с каменным лицом контролировала подходы к скамье. Их белая кошка в корзинке жалобно плакала, едва высовывая наружу нос. Синьору в конце вагона, исступленно, во весь голос звавшую Карлито, трое мужчин оттащили от окна и теперь укладывали на пол в проходе. Двери раскрылись, из другого вагона забежали несколько человек, но и в этом вагоне, похоже, для них было не лучше.

Как оказалось, кино для Эрнесто не закончилось — чернота выдала очередное личное. Те двое по пояс в светлой с пятнами субстанции. Снег? На касках султаны черных перьев, сейчас обломанные, скомканные — итальянские берсальеры. Один уже мертв, вмерз в землю. Другой тянул к Эрнесто руки: совсем белое, без кровинки лицо, заиндевевшие брови, глаза пусты. С растопыренных пальцев свисает пулеметная лента, тоже пустая. Кино со звуком — и это какофония, хаос. За спинами военных — дымы, приближающиеся фигурки, их много. Наступающий противник?

«Дон — последняя река в жизни. Моей, — лента выпала из рук. — Батальон разбит, остатки рассеяны, замерзают в степи. Да и восьмая армия всё. Мы ошиблись, и теперь расплата. Как холодно; там крики, грохот, завывания ветра. Голос и так тихий, еле слышен. — Междуречье Волги и Дона похоронит всех нас. Шансов нет, нет-нет, — качает головой, — простите. И прощайте. Все».

В непослушных, обмороженных руках теперь пистолет, затвор передернут. И только сейчас Эрнесто в этом полуживом лейтенанте с оторванным погоном, намотанным на шею и пол-лица чужом шарфе узнал любимого племянника… Жизнерадостного красавца, щеголя, спортсмена, умницу, гордость и надежду фамилии.

— НЕТ! ГУСТАВО!