Фантастика 2026-80 - Мария Фир

— Фу, что так воняет. Эй, ущербная, тебе не мешало бы помыться, — сиплый голос прозвучал прямо над ухом, и чьё-то тело грубо толкнуло меня в плечо.

Я не дрогнула, не обернулась. Просто вжала голову в плечи и стиснула зубы, чувствуя, как от толчка по рёбрам расходится горячая волна боли. Молчи. Молчи. Их двое. Я одна. И эта проклятая боль не даёт мне даже дышать полной грудью, не то что дать отпор.

На улице, окутанной предрассветной мглой, нас не ждал командир. По идее, сейчас должна начаться утренняя пробежка. Что он сделает со мной, если я не явлюсь? Выбросит на растерзание Бризмам? Прикончит как балласт?

И ещё одна мысль грызла изнутри, острее боли, — Рыжика нигде не было видно. Он так и не вернулся после того, как его забрали вчера. Если честно, я тихо сходила с ума от беспокойства. Глупое, иррациональное чувство, но за этот время он стал единственной точкой опоры в этом аду.

Поэтому я шла. Преодолевая унижение и страх, я брела вместе со всеми, в надежде в толпе разглядеть его медные волосы и узнать, что с ним случилось.

Подходя к плацу, где меня ждала очередная адская пробежка, я ощутила странное затишье. Никто еще не бежал. Воздух, густой от тумана, был неподвижен, и в этой мертвой тишине не слышалось ни тяжелого дыхания, ни топота ног.

И тогда я увидела ее — медную шевелюру, которая пробивалась сквозь молочную пелену, как ржавчина сквозь гнилой металл. Рыжик.

— Что они интересно такого натворили, — пробормотал кто-то в толпе передо мной. — Ну, Айз, конечно, в своем репертуаре. Нас бы просто избили, а этот... заставил делать монотонную работу.

Я грубо оттолкнула пару парней, протискиваясь вперед. В ответ получила недовольные ворчания и колючие взгляды, впивающиеся в спину.

Картина на плацу прояснилась. Двое — Келен и Сто второй — занимались изнурительной, бессмысленной работой. Они выкапывали из земли крупные, неровные камни и, сгибаясь под тяжестью, относили их к забору, складывая в растущую груду. Я непроизвольно прикоснулась к щеке, к тому месту, где кожа была разодрана о точно такой же камень. Там, у забора, уже лежали сотни таких серых булыжников. Оба парня двигались как тени, уставшие и измотанные.

А в стороне, непринужденно оперевшись о столб, стоял наш командир. Он пускал в небо тонкие струйки дыма, и на его лице, освещенном тусклым рассветом, играла едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка. Он выглядел весьма довольным собой. Это наказание оказалось куда более изощрённым, чем обычное избиение.

Одно лишь слабое утешение теплилось в груди — «Солнышко» цел. Его не избили в кровь, не сломали. Просто заставили перетаскивать камни. Еда и сон восстановят силы, может, даже подкачают его жилистые руки. Взгляд сам потянулся к командиру. Айз. Да, это имя идеально ложилось на него — короткое, холодное, острое, как лезвие. Он стоял, безразличный и собранный, и вдруг наклонил голову, сканируя толпу. Его взгляд, будто ощупью, скользнул по лицам и... остановился на мне. Может, мерещилось. Расстояние, туман... Но по спине пробежал ледяной, точечный озноб, будто кто-то провел по коже остриём ножа.

— Номер сто, сто два — закончили.

Его голос, резкий и безразличный, разрезал утреннюю тишину. Он швырнул окурок в ржавую железную бочку, где тот с шипением погас.

— Десятое отделение! — его голос, резкий и властный, вонзился в утреннюю тишину, заставив вздрогнуть даже воздух. Мы все разом напряглись, будто марионетки, почувствовавшие рывок нитей. — В строй! Начинаем утреннюю разминку. Сегодня вы покажете, на что годится весь ваш вчерашний пыл. Надеюсь, хоть кто-то из вас умеет драться, иначе перед Бризмами вам просто нечего делать!

Его слова повисли в сыром воздухе, смешавшись с туманом. Вокруг другие отделения всё ещё стояли в нестройных кучках, ожидая своих командиров. Наш же дьявол в обличье человека с самого рассвета был на ногах, бодр и готов снова терзать нас, словно это доставляло ему удовольствие.

Когда парни рванули с места, я честно попыталась. Но первый же рывок отозвался в боку белой, обжигающей вспышкой. Боль, тупая и навязчивая, сжала грудную клетку стальными тисками. Я стиснула зубы до хруста и продолжила бежать, но ноги не слушались, а каждый вдох обжигал лёгкие. Предательские слёзы выступили на глазах, смешиваясь с потом и туманом, и я с яростью смахнула их тыльной стороной ладони.

— Номер сто шесть, не отставать! — его голос прозвучал прямо за спиной, холодный и безжалостный.

Но это всё, на что я сейчас способна. Этот жалкий, ковыляющий бег, эта борьба за каждый шаг — вот мой сегодняшний предел.

Рыжик сидел на скамье, вросший в дерево, как приговоренный. Рядом, с таким же пустым взглядом, застыл Сто второй — их вчерашняя ненависть выгорела дотла, оставив после себя лишь серую золу усталости. Казалось, между ними установилось хрупкое, вынужденное перемирие, скреплённое общим истощением. Когда я, ковыляя, пробегала мимо, я встретилась с Келеном взглядом и попыталась передать ему тень поддержки. В ответ он выдавил что-то, отдалённо напоминающее улыбку, — точнее её жалкую пародию.

— Вам кто-то разрешал сидеть? — голос командира прозвучал, как выстрел, разрывая короткое затишье.

Их тела вздрогнули, словно под ударом кнута, и, покорные, как подневольный скот, они медленно поднялись, растворяясь в нашем бегущем потоке. Отныне они вновь стали лишь номерами.

Рыжик быстро нагнал меня — но лишь потому, что мой «бег» был жалкой пародией, быстрой ходьбой, каждый шаг в которой отдавал в рёбра.

— Как ты? — выдохнула я, едва он оказался рядом.

— Всё отлично, — буркнул он, глядя прямо перед собой. В голосе не осталось ни дерзости, ни страха. Только пустота и усталость.

— Вы серьёзно всю ночь таскали эти камни? — вырвалось у меня, пока мы, почти синхронно, переставляли ноги по сырой земле. — Что за бессмысленное наказание.

Я смотрела на его осунувшееся, серое от недосыпа лицо. Он лишь слабо кивнул, будто даже этот жест требовал невероятных усилий.

— Не нужно было защищать меня, Солнышко, — продолжила я, и в голосе прозвучала не благодарность, а горечь. — А если бы они тебе что-нибудь сделали? Нельзя быть таким безрассудным.

Мы двигались в одном темпе — моём жалком, ковыляющем ритме. Командир не сводил с нас пристального взгляда, чувствовалось его ледяное внимание. В голове назойливо крутились вчерашние слова о «покровительстве». Глупость. В этом аду можно рассчитывать только на себя. Именно