Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

Его мрачные размышления прервал тихий, но настойчивый стук в дубовую дверь кабинета. Щелчок замка — и в комнату вошёл молодой, тщательно одетый человек в скромном, но безупречно сшитом вицмундире канцелярии гражданской администрации. Новый аналитик, рекомендованный самой Вереей для «налаживания связей и взаимопонимания с кланом Коробейников». Дмитрий взглянул на него с лёгким, привычным уже подозрением. Доверия к нему было чуть больше, чем к случайному прохожему, но цепкий ум и аккуратность юноши уже проявились в предыдущих поручениях.

— Ваша светлость, сводка по финансовым потокам «Союза Старой Крови», как вы изволили запросить, — молодой человек положил на свободный край стола ещё одну папку из серого картона, держась на почтительной дистанции. Его взгляд, быстрый и острый, скользнул по разложенным на столе артефактам — осколку, сводке, донесению — и мгновенно отпрянул, уставясь в пустоту у двери.

— Прямого финансирования от гильдий или остатков Старших Светов, как мы и предполагали, не найдено. Деньги идут длинной, запутанной цепочкой через мелких лавочников, пожертвования ремесленников и… деклассированных элементов. Но… — он слегка замялся, подбирая нейтральные, осторожные слова, — …есть одна системная аномалия. Нестыковка в потоках.

— Излагайте, — Дмитрий не сводил с него холодных, оценивающих глаз, пытаясь уловить малейшую фальшь в интонации, дрожь в руках, скрытую улыбку. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в камине и тихим тиканьем маятника стенных часов.

— Примерно треть всех пожертвований, и, что существенно, самая крупная и стабильная часть, проходит через один благотворительный фонд. Называется «Фонд памяти Первых Поселенцев». Формально он занимается историческими изысканиями, сбором городского фольклора, поддержкой архивов. Основан и управляется… — аналитик снова запнулся, на этот раз явно из-за неловкости произносимого, понимая вес этого имени, — …представителями клана Коробейников. Старая аристократическая семья, хранители, как я понимаю.

Дмитрий почувствовал, как тот самый холодок от осколка пробирки, будто занозой сидевший в его памяти, пронзил его снова, на этот раз достигнув самого сердца, сжав его в ледяной комок. Коробейниковы. Замкнутые, надменные хранители знаний и артефактов, с которыми у него, Дмитрия, был хрупкий, пропитанный взаимным недоверием и скрытой угрозой союз, поддерживаемый в основном изящными дипломатическими усилиями Вереи. И теперь их имя, их институция, всплывает в мутных финансовых потоках, питающих фанатика Кассия, который открыто клеймит сам Триумвират и сеет панику в низах.

— И что конкретно «изучает» этот фонд на такие значительные пожертвования? — голос Дмитрия был ровным, почти бесстрастным, но в его глубине, для чуткого уха, зазвенела тонкая, как отточенная бритва, стальная нить.

— По открытым реестрам и уставным документам — легенды об основании города N, предания о первых семи семьях, картографию старинных, ныне утраченных кварталов, — аналитик быстро, почти лихорадочно перелистнул страницу в своей папке, его пальцы, обычно такие точные, слегка дрожали.

— Однако в детализированных расходных ордерах за последние восемь месяцев… — он выдохнул, будто готовясь прыгнуть в ледяную воду, — …значатся очень крупные, регулярные закупки специфических химических реактивов через цепочку подставных фирм-однодневок. Редкоземельные катализаторы, применяемые в высокоэнергетических процессах. Растворители, не имеющие никакого отношения к реставрации ветхой бумаги или работе архивариуса. А также… аренда. Не простого склада, а крупного, изолированного ангара в самой удалённой, заброшенной части портовой зоны, где даже таможенники бывают раз в месяц. Район формально относится к «Газовому Меридиану».

Пазл, уродливый и пугающий в своей внезапной, неопровержимой прочности, с глухим, незримым щелчком начал складываться в чудовищную, ясную картину. Ворг, или тот, кто унаследовал его методы, архивы и, страшно подумать, амбиции, проводит в их городе, под самым носом у Триумвирата, новые эксперименты. Клан Коробейников, хранители самых тёмных и, как выясняется, самых опасных тайн, почему-то через подставной, благопристойный фонд финансирует и фанатика-демагога, сеющего смуту в политическом поле, и, судя по закупкам, эти самые, чёртовы эксперименты. А расплачиваются за всё это простые люди, кочегары и рабочие, чьи души будто тихо, без малейшего шума, высасываются через эти идеально круглые, отполированные дыры в самой ткани реальности, оставляя после себя лишь холод и геометрическую пустоту.

Он поднялся из-за стола и медленно, будто неся на плечах невидимую тяжесть, подошёл к высокому окну. Отвернулся от аналитика, чтобы скрыть внезапную бледность и напряжение, застывшее на лице. Город лежал внизу, окутанный ранней вечерней мглой, прошитой жёлтыми, мигающими, неровными точками газовых фонарей. Каждый такой огонёк — чья-то жизнь, чей-то хлеб, чья-то надежда. Хрупкий, кроваво склеенный мир, создание Григория, его и Лидии, их общей воли и ежедневного, каторжного, выматывающего душу труда, давал свою первую, зияющую трещину. Но это была не та трещина, которую можно залатать громким декретом, проплаченной статьёй в «Ежедневном Вестнике» или даже штыковой атакой верных гвардейцев.

Это была трещина в самом фундаменте, в том, что было здесь до них, в той древней, сырой тьме, с которой, судя по архивам, имели дело и его далёкие предки. И чтобы понять её природу, найти способ её если не заделать, то хотя бы сдержать, нужно было заглянуть в самое тёмное, сырое, забытое всеми место — в прошлое, которое, казалось, вовсе не желало оставаться мёртвым и покоиться с миром. И для этого ему, как ни горько, ни унизительно было это сознавать, нужна была Верея. Не как союзница по Триумвирату, не как партнёр в управлении, а как источник информации, как проводник в лабиринт клановых тайн и семейных склепов, доступ к которому он, Дмитрий Бродский, был вынужден теперь не просить, а выбивать. Требовать. Возможно, шантажировать.

Именно тогда в дверь кабинета постучали снова. На этот раз стук был резким, тревожным, дробным, безо всякой служебной почтительности, стуком человека, для которого протокол перестал существовать. Ещё не дождавшись ответа, дверь распахнулась, и в комнату, почти вбежав, ворвался связной из родового гнезда Бродских — старый слуга Игнат, лицо которого было пепельным, а глаза, выцветшие от времени, бегали по комнате, не находя точки опоры.

— Ваша светлость… ваша светлость, простите великодушно за вторжение… — он задыхался, будто бежал через весь город, от самого особняка на Каменном острове, и его старческая грудь ходила ходуном. — От тётушки вашей, от Лилит … срочная… Госпожа Лилибет… с ней плохо. Очень. Лекари, те, что из Клиники на набережной, разводят руками. А тетка ваша говорит, что впадает она в непонятный транс.

Дмитрий сжал кулаки так, что кожа на костяшках натянулась и побелела. Лилибет. Старейшая из рода, последняя живая нить, связывавшая его с миром отца,