Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

— Дурацкое слово какое-то — надлом.

— Ну, дурацкое — не дурацкое, а это так. Фаза надлома — это резкое снижение пассионарного напряжения и увеличение доли субпассионариев. Императив: «Мы устали от великих свершений». К тому же у нас есть объективная причина: три революции, Гражданская и Великая Отечественная войны выбили огромное количество пассионариев. Теперь основная масса населения страны — обыватели, мещане. Люди больше думают не о Родине, а о себе. О своей норке. О колбасе. Таких, как ты — мало.

Таких, как ты… Поправив рюкзак, я поудобнее перевешиваю трофейную М-16 и углубляюсь в раздумья. «Таких, как ты» — это каких? Значения слова «пассионарий», постоянно употребляемого Нефедовым, мне все же не до конца понятно. Монгольские «люди длинной воли» — тут все просто. А я? Стал бы я таким, каков есть сейчас, если бы не серебряная фигурка из шкатулки? Совершенно точно — нет.

Как сложилась бы моя жизнь, не появись в ней конь? Да все просто: я бы, скорее всего, сделал предложение Наде, вошел в Олимпийскую сборную и сейчас готовился к свадьбе, Олимпиаде и заканчивал третий курс. Что в этом мещанского? Обычная жизнь. Как у всех.

И вдруг у меня в голове возникает короткое слово: «отец». Я его совсем не знаю, но ведь он-то как раз не стал существовать «как все». Он-то свою жизнь изменил резко и жестко! Понял, что не может больше жить с матерью — и ушел. Не побоявшись родительских проклятий, осуждения знакомых и прочего. Как не боялся совершать подобные поступки Темуджин.

Получается, отец — пассионарий? Этот вывод мне не нравится. Все же пассионарий — это не только «человек длиной воли», а отец — просто эгоист. Наверное, ключевой момент в пассионарности — способность пожертвовать собой ради других, бросить все ради ДЕЛА, а не ради собственного благополучия и комфорта.

— Ты чего приумолк? — не оборачиваясь, спрашивает Нефедов. — Голова как? Не болит?

— Нормально.

Про голову он спрашивает не случайно. После той битвы у стен Махандари я несколько дней мучился жестокими головными болями. Контузия. Или, говоря медицинским языком, общее поражение организма вследствие резкого внешнего механического воздействия. В моем случае таким воздействием стала ударная волна от взрыва пороховой бомбы.

Собственно, после взрыва бой закончился. Бомба убила семерых кашгарцев, остальных посекло камнями, опалило огнем, оглушило и подоспевшие дружинники во главе с князем саблями и ножами добили их, полностью истребив весь отряд.

Меня спасло то, что я стоял не на самом гребне вала и взрывная волна, отразившись от земляной насыпи, ушла вверх. Жрец Риши тут же объявил случившееся «чудом пророка Пилилака». Меня на руках отнесли в Махандари и почти сутки окуривали дымом священных костров, изгоняя из тела демона беспамятства. Все это время князь, Телли, жрец и Нефедов не отходили от меня, а остальные маханды молились богам, чтобы пророк выжил.

Очнувшись, я первым делом велел собрать все трофеи. Оказалось, что трупы врагов вместе с оружием и всеми вещами уже зарыты в «поганой яме». Своих мертвецов маханды сжигают, хороня пепел в курганах или каменных могилах, а чужаков попросту закапывают. Пришлось настоять на эксгумации — для дальнейшего похода нам нужно было оружие и снаряжение.

С комбинезонами вышла промашка — маханды так издырявили мертвецов, что их одежда превратилась в лохмотья. Выбрав пару более-менее целых рюкзаков, собрав патроны и пристреляв две наиболее сохранных М-16, я объявил, что пророк Пилилак и его слуга отправляются в дальний путь. Конь звал меня, не давал спать, слал видение за видением. И днем, и ночью в ушах стоял несмолкаемый шепот: «Долина Неш. Иди в долину Неш…».

На прощание князь Атхи устроил богатый пир в мою честь и подарил тот самый кинжал, которым я расковыривал днище бочки с порохом. По махандским обычаям это была высшая честь — принять оружие из рук самого князя. Нефедов получил куда менее ценный, с точки зрения обитателей Махандари, подарок — всего лишь мешочек с драгоценными камнями.

В ответ я одарил этих людей «заветами пророка Пилилака», тут же занесенными на скрижали мудрости. Заветы были очень просты: «учиться военному делу настоящим образом», то бишь постоянно упражняться в стрельбе и боевых искусствах; «кадры решают все», что означало подбор на ключевые должности людей не по степени родства с князем и знатности происхождения, а по способностям; «миром правит информация» — тут я просто объяснил старейшинам и князю, что без разветвленной системы далеко вынесенных постов, связанных с Махандари через гонцов, следующий отряд тех же кашгарцев уничтожит племя. «О враге вы должны знать за несколько дней до того, как он приблизится к вашим границам, — сказал я махандам. — Тогда у вас будет время подготовиться и встретить его во всеоружии».

Тропа идет по скалистой гряде, петляя между утесов. Она то ныряет в расселины, то вьется над обрывами. Иногда ширина ее не превышает ладони. Слева — отвесная стена, справа — бездна, над головой — облака.

Мы в пути второй день. Перевал Сломанных ребер совсем рядом. Там кончаются владения махандов и начинается спуск в проклятую долину Неш, из которой еще никто не возвращался. Так гласит легенда, рассказанная нам старцем Риши.

Воля, подстегиваемая конем, ведет меня вперед. Душа же стонет и плачет. Душа хочет вернуться, потому что сердце мое живет там, за серыми стенами Махандари, в доме князя Атхи.

Телли…

Как я хотел остаться с ней! Каждый день, каждый час видеть ее лицо, прикасаться к золотым волосам, слышать ее голос… Но Нефедов прав — мы не можем быть вместе. И дело тут даже не в том, что я — советский гражданин, а она — дочь князя племени махандов, застрявшего не то чтобы в средневековье, а вообще в каких-то невообразимо далеких временах, когда мир был еще юн.

Я сойду с ума, если не последую за конем. Мой долг выжжет меня изнутри. Поэтому для себя я решил так: потом, когда все свершится и закончится — вернусь к Телли. За Телли. Просить Нефедова, чтобы он перевел эти слова девушке, я не стал. Просто посмотрел ей в глаза — и она поняла меня, как поняла тогда, у курганов, перед боем с кашгарцами.

Двурогая вершина Буй-сар белеет по левую руку от нас. Впереди, совсем близко — перевал Сломанных ребер, до него уже подать рукой. Несмотря на зловещее название, он расположен достаточно