Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

Дмитрий подошёл к ней, положил уцелевшую руку на плечо.

— Ты сделала то, что должна была.

— Я убила свою мать, — тихо ответила Верея. — Даже если она просила. Даже если это было милосердие. Я убила.

Он не нашёл слов. Просто стоял рядом, глядя на потухший кристалл, на развалины цитадели, на тела павших стражей — и на то место, где ещё минуту назад стояла женщина, чья любовь к детям обернулась безумием.

Из темноты, хромая, вышел Игорь. Живой. Окровавленный, с пробитым плечом, но живой. Он молча кивнул Дмитрию — и, кажется, в этом кивке было всё: и отчёт, и прощение, и обещание доложить позже.

— Ворг, — сказал Дмитрий, оглядываясь. — Где Ворг?

Его нигде не было. Только блокнот, забытый на полу у колонны, раскрытый на странице с какими-то формулами и припиской внизу: «Непредвиденная переменная зафиксирована. Эксперимент требует повторения. Смена локации рекомендована».

Он ушёл. Снова.

Дмитрий сжал обломок тесака, глядя на эту насмешку.

— Мы найдём его, — сказала Верея, поднимаясь. — Не сегодня. Но найдём.

Она подошла к тому месту, где стояла Мать, и подняла с пола маленькую бархатную коробочку — ту самую, что выпала из руки, когда свет погас. Внутри лежал локон. Светлый, почти белый. Самый первый. Самый любимый.

Верея закрыла коробочку и сунула её за пазуху. Плакать она будет потом. Одна. В своей комнате, где никто не увидит. А сейчас нужно было возвращаться. К Лидии. К живому, ещё не рождённому ребёнку, который, сама того не зная, только что был спасён от участи стать якорем для древней тьмы.

Особняк Бродских встретил их тишиной. Лидия, узнав о возвращении, вышла в коридор — медленно, опираясь на руку горничной, с огромным, туго натянутым животом. Она не плакала. Только посмотрела на Верею долгим, понимающим взглядом и сказала:

— Идём. Я заварила чай.

Они сидели втроём в малой гостиной, пили горячий, терпкий отвар из трав, и молчали. За окном брезжил рассвет — серый, мутный, но всё же рассвет.

Лидия положила руку на живот и вдруг улыбнулась — слабо, но искренне.

— Он толкается, — сказала она. — Сильно. Как будто говорит: «Я здесь. Я ничего не боялся».

Верея посмотрела на её округлившийся живот, и впервые за много недель что-то тёплое шевельнулось у неё в груди. Не надежда — она не смела надеяться. Но что-то, похожее на тихое, упрямое всё будет хорошо.

— Ты назовёшь его в честь деда? — спросила она.

— Александра, — кивнула Лидия. — Или Антонину. Ещё не решили. Но имя будет сильным. Чтобы помнил.

— Чтобы помнил, — повторила Верея.

Она взяла чашку в обе руки, согревая ладони. За окном светало. Цитадель Матери лежала в руинах, Ворг скрылся неизвестно куда, древняя тьма в болотах снова затаилась, выжидая. Но здесь, в этой маленькой, тёплой комнате, пахло не формалином и пыльцой лилий — сушёной мятой, мёдом и чем-то ещё, неуловимым, живым.

Запахом будущего. Которое теперь предстояло строить с чистого листа. Без старых долгов. Без кровавых сделок. Без теней, что тянули руки к ещё не родившимся душам.

По крайней мере, сегодня им хотелось в это верить.

ГЛАВА 13: ТИШИНА И ДВЕ ЖЕНЩИНЫ

Первые три дня после возвращения из цитадели Верея почти не вставала с постели. Не потому, что была ранена — физические повреждения оказались незначительными: несколько глубоких ссадин на ладонях, ожог от перегретого кристалла посоха на левом предплечье, синяки, которые уже начинали желтеть. Другое было ранено. То, что не зашьёшь и не перевяжешь.

Она лежала в гостевой комнате особняка Бродских, уставившись в потолок, и слушала, как за окном медленно умирает зима. Капель с карнизов — по утрам ещё звонкая, к полудню превращающаяся в тягучее, нудное нытье. Ветер, завывающий в печных трубах. Тихие шаги прислуги в коридоре — они старались не шуметь, но стены старого дома помнили всё.

Дмитрий заходил дважды. В первый раз — чтобы убедиться, что она жива. Во второй — чтобы молча поставить на тумбочку у кровати тарелку с бульоном и уйти, не сказав ни слова. Он понимал. Он сам прошёл через это полгода назад, когда хоронил Лилибет. Разница лишь в том, что Лилибет умерла своей смертью, в окружении родных, под шёпот молитв. А Верея… Верея сама вогнала ключ в основание кристалла, и её мать исчезла, рассыпавшись в синем свете.

«Я убила свою мать», — повторяла она про себя, как заклинание. — «Даже если она просила. Даже если это было милосердие. Я убила».

На четвёртое утро Верея открыла глаза и поняла, что смотреть в потолок больше не может. Она села на кровати, свесила ноги — голова закружилась, в ушах зашумело. Она посидела так минуту, другую, потом встала. Медленно, цепляясь за спинку кровати, за косяк двери, за стену, прошла в ванную комнату. Умылась ледяной водой из кувшина. Посмотрела в зеркало — на неё глянуло бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Чужая женщина. Усталая. Старая.

Она оделась — впервые за четыре дня не дрожащими руками, а медленно, методично, как надевают броню перед боем. Тёмное шерстяное платье, простое, без украшений. Волосы собрала в тугую косу — ту самую, которую носила в юности, когда училась в архивах до рассвета. Тогда ей казалось, что усталость — это норма. Теперь она знала: усталость — это когда внутри пустота. А пустота не проходит, к ней просто привыкаешь.

Она вышла в коридор. Особняк Бродских жил своей привычной жизнью — где-то внизу звенела посудой прислуга, пахло свежезаваренным кофе и выпечкой. Нормальная жизнь. Та, в которой не было места вчерашнему кошмару. Верея спустилась на первый этаж, прошла мимо столовой, где Дмитрий, склонившись над картами, о чём-то спорил с капитаном стражи (новым, молоденьким, с испуганными глазами — Игоря больше не было, и пустота от его отсутствия была почти такой же осязаемой, как от отсутствия Матери). Она не стала заходить. Не сейчас.

Она вышла в зимний сад.

Стеклянная стена, за которой клубился серый, влажный туман. Тропические растения, привезённые из южных колоний, — фикусы с блестящими листьями, пальмы, чахнущие в непривычном холоде. Воздух был влажным, тёплым, пахло землёй и чем-то зелёным, живым. Верея села на скамью у фонтана — фонтан не работал, вода замёрзла ещё в декабре, и теперь в чаше лежал грязный, подтаявший лёд.