Фантастика 2026-34 - Сергей Чернов

Впервые присутствие друга было неприятно Герману.

Нет, Иевлев не осуждал: Бертран был прав. Бросаться безоружным на вооружённых стражников было глупо и нерезультативно, вот только…

Они реально принесли её в жертву. Перерезали горло и Касьме, и её маленькой дочке. Откровенно говоря, Герман был не готов к подобному развитию событий. И сейчас, сидя на куче камней и глядя на созвездия, он пытался пережить и то, что произошло, и тот факт, что ничего сделать было невозможно. А ещё неприязненную мысль, что Бертран, похоже, вообще не ужаснулся.

— Открылась бездна, звезда полна, — изрёк Кот задумчиво, — звездам числа нет, бездне — дна.

— Отвратительное пойло, — скривился Герман и отбросил выдолбленную тыкву с остатками кумыса. — Как они это пьют?

— Другого-то нет.

Они помолчали.

— Ты извини за это, — Бертран коснулся своей головы. — Я любя.

— Ничего.

Кот хмыкнул и ничего не ответил. Герман понимал, что друг был прав, огрев его со спины и выведя в недееспособное состояние. Помочь девчонкам Иевлев всё равно не мог, но и молча смотреть на кровь, толчками выбивающуюся из перерезанного девичьего горла было выше его сил. Вопреки всем доводам рассудка. Так что Бертран спас и Иевлева, и их женщин. Но от того, что в безбашенном друге оказалось куда больше трезвой рассудительности, чем в обычно хладнокровном Германе, на душе мутило. Было в этом что-то отвратительное.

— Удивительно, что люди этой эпохи могли породить Тициана. И вообще что-либо породить из прекрасного.

— Отчего ж?

Герман не ответил, тщательно загасил окурок.

— Надо выбираться отсюда. Не знаешь, Эйдэна мы можем вытащить в наш мир?

— В Первомир? — уточнил Кот, и Иевлева снова кольнула мысль, что эта эпоха, этот мир для Бертрана родной. — А зачем?

— Ну ты же убрался отсюда, когда появилась возможность.

Кот рассмеялся. Лёг на спину, закинув руки за голову.

— Ночь темна и полна ужасов, да? Ты думаешь, ваше время более милосердно и светло, по сравнению с этим? Казни, пытки, варварские обычаи ушли в прошлое? Ну, положим. Я даже не стану напоминать, что пытки существуют и в твоё время, и что их можно найти в сети и посмотреть натуральное видео. Ты скажешь: это война, люди сошли с ума и ожесточились. А я отвечу: они всегда были такими. Чуть что, и человек цивилизованный с радостным воплем сдирает маску добропорядочного бюргера, ну или офисного планктона, и начинает всё вокруг громить, насиловать женщин, убивать тех, кого назвал врагами, и творить прочие пакости.

— Положим, но…

— «Но», всегда есть «но». В этом и суть. Я уже сказал: не будем об этом говорить. Твои возражения я знаю наперёд. Я скажу по существу: ваш век — век имбецилов, диванных критиков и аналитиков. Век, когда человек превратился в таракана: пожрал и доволен. Вы, в основной своей массе, разучились бороться и работать. Вы считаете, что явиться в офис в восемь, а уйти в шесть это работа. Случись что, и девять десятых человечества вымрет тут же, не зная, ни как добыть себе воду, ни как вырастить хлеб. Когда кто-либо оскорбляет вашу женщину или вас, вы идёте в суд. Или жалуетесь админу паблика. Или… материтесь. Люди моего круга забивают обидчику его слова сталью в горло.

— Ты про крестьян забыл, — сухо напомнил Герман.

Бертран рассмеялся, сорвал соломинку и раскусил её крупными зубами.

— Забыл, — признался лениво. — Вот ради крестьян вы и уничтожили рыцарей. У вас весь мир превратился в вилланов. Вместо того чтобы всех сделать дворянами, вы всех превратили в рабов системы.

— Ну, у нас тоже есть олигархи.

Кот презрительно фыркнул:

— На виселицу ваших олигархов. У вас нет дворян.

Герман вдруг подумал, что никогда не подозревал: Кот тоскует по своему времени. Видимо, поэтому Бертран и стал военным корреспондентом. Для людей такого склада крайне важны близость смерти и хождение по тонкой верёвке, натянутой над бездной.

— Ваше время — ложь. Маска клоуна на лице маньяка. Горе тому, кто поверит в его доброту. Наш маньяк ходит без маски, а это куда честнее. Вот и вся разница.

— И лошади, — коварно заметил Герман.

Бертран тяжело вздохнул:

— И лошади, — добавил мечтательно. — Тут ты прав, и не поспоришь даже.

— А у нас — мотоциклы.

Кот поперхнулся. Удар был ниже пояса. Оглянулся на друга, сузил глаза. Этого в темноте видно не было, но Иевлев слишком хорошо знал друга.

— Я перешёл в ваш мир ради любимой женщины, — после некоторого молчания резюмировал Бертран, — не ради тёпленького местечка и хлопот сестричек по ОМС. Но скажи, ради чего в Первомир отправляться Эйдэну? Забыть горечь потери? Сбежать от угроз? Ты можешь представить ворона, который утром, выпив кофе, отправляется на автобусную остановку, чтобы ехать на работу в какой-нибудь складе косметики? Ну или что там у вас предложат мужику без образования? А вечером приползает в однушку, ложится пузом вверх на диван и смотрит ток-шоу?

— Ну зачем сразу…

— Затем, Герман. Тяжёлое время порождает сильных людей. Знаешь этот афоризм? Ну и всё. Эйдэн — человек своей эпохи. Он справится. Давай думать, как вытаскивать отсюда наших женщин. Одно из первых правил, которым учит средневековье: заботься о своих прежде, чем о чужих.

— Какое-то мафиозное правило, — проворчал Герман устало.

Бертран рассмеялся:

— У тебя нет выбора. Нам предстоит залечь на матрас. Если, конечно, ты не готов во имя бобра и справедливости пожертвовать твоей Мари. Но, даже если готов, то… Мари мой друг детства. Так что давай, мастер антаблементов, бери себя в руки и построй этому чёртову повелителю его чёртов дворец.

Герман промолчал, но на следующий день стройка возобновилась. А если быть точнее, не сама стройка, а подготовка к ней. Иевлеву раскинули шатёр за границей стана, и к нему выстроились длинные очереди рабов. Мужчины, от подростков до стариков, сидели прямо на земле, вели неспешные разговоры и ждали приёма. Герман искал не только зодчих, кузнецов, скульпторов, краснодеревщиков и других профессионалов высокого ранга, но и простых плотников, камнетёсов и тех, кого можно было привлечь к строительству. К его удивлению, сами рабовладельцы не возражали против покушения на их собственность. Казалось, они не очень-то и понимали, зачем им вообще нужны рабы.

— Ты