"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

будто теряя равновесие. Вместе с первым лучом солнца тварь убралась в тень, но перед этим, взбешенная донельзя, хватанула лошадь по плечу. Чем она это сделала — было неясно: то ли когтистой лапой, то ли зубастой пастью, то ли шипастым хвостом. Никто не видел тварь, даже сама кобыла. Ей просто в один миг стало мучительно больно, опираться на переднюю ногу — невыносимо, радоваться наступившему покою — невозможно. Зараза с тоскливой обреченностью осознала, что ей приходит конец, и что валяться ей теперь на лесной опушке и кормить собой падальщиков.

Илейко зашевелился, видимо утренняя прохлада пробрала через густо присыпанное пеплом одеяло. Он застонал и попробовал пошевелить ногами, после чего достал флягу и не отрывался от нее, пока не осушил до дна. Все равно хотелось спать.

Он оглядел свое временное пристанище и не удивился следам разгрома: взрыхленной земле и разбросанного везде пепла. Он удивился, что жив и, вроде бы, даже невредим. Бросив взгляд на лошадь, глубоко и печально вздохнул: та стояла, дрожа всем своим телом, и при этом как-то неловко подгибая переднюю ногу. Значит, ночь просто так не минула. Значит, ночью здесь было неспокойно.

Илейко с трудом поднялся с земли и подошел к кобыле.

— Ну, что ты, Зараза, спокойно, все прошло, все страхи позади, — сказал он, еле выдавливая из себя слова.

Лошадь повернула к нему свою морду, и в ее глазах застыли слезы.

Больше говорить Илейко не стал, он не увидел, а как-то почувствовал, что бедное животное страдает от непереносимой боли, вызванной вот тем сгустком на плече. В этом месте плоть была мертва, и она убивало живое тело вокруг себя.

Лив все еще плохо соображал, но понимал, что выхода из создавшегося положения всего два. Первый — убить лошадь, чтоб не мучилась. И второй — вырезать больное место, возможно, вместе с ногой. Но трехногих лошадей в природе не встречается, теряют они от этого свою подвижность. Вот если бы это был Слейпнир Одина, то потеря пары-тройки ног для него — сущий пустяк. Их у него достаточно, как у сороконожки. Стало быть, песня Заразы спета?

Илейко тряхнул головой, тщетно отгоняя сонливость и вялость. За прошедшее время он привязался к этой кобыле, как когда-то привязался к Бусому. И видеть, как страдает несчастное животное — было свыше его сил. Он никогда никого не лечил, врачевателям доверял не особо. В конце концов, те были всего лишь люди. И в их власти — лечить лишь только тогда, когда сам человек лечится. К тому же, если движущим мотивом является корысть, а не сострадание — тогда пиши пропало.

— Тихо, тихо, Зараза, — проговорил он лошади на ухо. — Сейчас я тебе помогу.

Повинуясь не разуму, но чувству, он собрал угасшие угольки, разбросанные так, будто их кто-то стряхивал с себя — по контуру. Не все были окончательно потухшие, лив раздул их, заставив мерцать, получилась небольшая горсть. Илейко, не обращая внимания на возможность ожога, собрал их всех в ладонь, беспрерывно осторожно дуя, и, стараясь не потерять ни одного, приложил к больному месту на лошадином плече. Его он тоже не видел, но как-то безошибочно чувствовал.

Зараза слабо вскрикнула, лив, словно в ответ, тоже еле слышно простонал. Уголья даже без притока свежего воздуха, укрытые со всех сторон лошадиной и человеческой плотью, разгорелись до рубинового цвета. Илейко это не видел, но ощущал, что это именно так. Пахло паленым волосом, но ни человек, ни лошадь не шевелились. Потому что они оба верили, что только в этом может быть спасение.

С сосны, застигнутые на этом месте утренним светом, упали кверху лапами все совы до единой. Хлопнулись в обморок, не выдержав запаха.

Действительно, к ядреному, почему-то, аромату паленой шерсти вполне ощутимо примешивалась серный дух. Илейко не пытался догадаться, он просто знал, что ожегшие беса угольки сейчас уничтожают саму тварь, где бы она ни находилась, прожигая ее насквозь. А уничтожив тварь, уничтожится и причина, по которой Зараза должна умереть.

Наконец, боль притупилась, оставив после себя только чувство саднящей раны, и лив отнял от лошади свою ладонь. Да, все удалось в лучшем виде. Зараза упокоено водила головой из стороны в сторону, будто не веря своему счастью. Угольки слегка подпалили ей шкуру, но ничего страшного более не угадывалось. На его ладони вздулся пузырем ожег. От угольев же не осталось и следа, даже пепла, будто их и не было.

— Ну вот, бесово племя, нельзя на нас нападать, — одними глазами улыбнулся лив. — Мы не для битья в этом мире живем. Да и мир этот не для вас.

Ему требовался отдых, впрочем, как и Заразе. Илейко высыпал прямо в траву немного овса и отправился за водой. Его очень угнетало состояние немощи, которое только усугубилось после удивительного лечения. Понятное дело — силы-то потрачены. Еще не восстановившись после битвы с Соловьиным воинством, пришлось проявлять себя в новом качестве. Он почему-то был уверен, что, случись на месте лошади человек, ему бы удалось и его поставить на ноги. Главное — Вера, ее воспитание. За тридцать три года он в этом преуспел.

Илейко и Зараза отдыхали целый день, к ночи он обустроил ночлег серьезнее, нежели за день до того. Сил для путешествия к загадочному Ловозеру требовалось в нормальном, не ущербном количестве. Поэтому он даже выставил силки, в одни из которых попался несчастный заяц и умудрился не съестся никем за время своего вынужденного плена.

Лошадь быстро оправилась от событий минувшей ночи: для нее не существовали воспоминания о том, что уже прошло и никоим образом не сможет вернуться вновь. Илейко же догадывался, что та ночная пляска не останется без последствий. Он практически ничего не помнил из тех событий, но это ничего не значило. Впереди могло случиться и нечто похуже.

О нем знали все, кого это хоть как-то задевало. Значит, обязательно найдется кто-то, или что-то попытающееся воспрепятствовать спокойному путешествию. Похъела шутить не любит, зато Илейко — очень. Так что есть прекрасный шанс проверить, кто кого?

Еще одна причина, почему так трудно восстанавливался Илейко, называлась временем года. Осенью в лесу устать практически невозможно, каждое дерево, каждый куст, готовясь к зиме, щедро делятся своей энергией: бери, пользуйся, если в состоянии. В начале лета дело обстоит иначе — дай, поделись, дружище, сам при этом можешь помереть. В отличие от Сампсы Колывановича, который устал ровно настолько, насколько это было необходимо с точки зрения безопасности, Илейко тратил свою силу молодецкую без ограничений.