Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

срывались с мест, будто их охватил пожар. Им понравилось быть октановыми богами, вкус власти и бензинового величия будоражил кровь. А теперь — угон, унижение, плевок в лицо. Такое не прощают. Они высыпали на улицу — десятки, сотни — рёв моторов слился с криками, выстрелами и скрежетом сцеплений.

Зал опустел. Остались только Спасский, Фёдор Ковыль, пятеро охранников и женщины, прижавшиеся к стенам, как призраки старого мира. Где-то среди них — Сова. Конвоир бросил её, и это была ошибка. Роковая ошибка.

— Спасибо… — прошептала Макаренко, и на губах её появилась тонкая, изломанная улыбка. Она знала, что это Руслан. Это он дал ей шанс. Он ещё жив. Он рядом.

Спасский услышал. Его взгляд метнулся к ней, острый, как гарпун. Их глаза встретились. Схлестнулись. Бах! — будто удар металла о металл. В этом взгляде была вся ненависть, боль, вызов — и обещание расплаты.

Сова рванула. Нырнула в толпу женщин, и в зале тут же вспыхнула паника. Женщины закричали, закрутились, стали бросаться от стен к стенам, как испуганные воробьи в сарае. Спасский выстрелил. Раз. Два. Три. Пули рвали воздух и тела. Две женщины упали. Одна закричала, прижимая плечо. Ещё одна, с пробитым горлом, осела на колени и захлебнулась кровью. Сова исчезла в проходе. За ней — только эхо и крик ярости:

— Догнать! — заорал спасский, лицо его багровело, глаза метались, как у зверя, пойманного в капкан. — найти! Догнать, найти и убить суку!

План рушился. Он видел, как ускользает власть. Как ветер сносит песчаный замок, в который он верил, как в икону.

Сова бежала. Узкие, тёмные, скрипучие коридоры деревянного лабиринта мелькали, как кадры старой плёнки. Здесь пахло плесенью, пылью и затаившимся страхом. Но для неё это было как детство — как вологодские леса, где она училась охотиться. Она знала, где укрыться. Где напасть. Где умереть, если придётся.

Связанные руки — проблема. Большая. Тратить время на перетирку — роскошь. Надо что-то острее. Что-то быстрее. И тогда — на пути встала женщина. Молодая. Грязное лицо. Плечи босые. Глаза — страх и решимость одновременно.

— Держи. — Она сунула Сове что-то в ладонь. — Жертвенный. Особо смелые им аборты делают. Употреби с пользой.

И исчезла. Исчезла так, как исчезают духи — бесшумно, навсегда.

Сова разжала пальцы — ржавый, кривой нож. Слабость, синяки, адреналин — всё смешалось. Она присела, воткнула лезвие в доску и с хрустом перепилила верёвки. Руки выскользнули на свободу, как змеи из-под гнёта. Глубокий вдох — и словно крылья расправились за спиной.

— Вот теперь я оторвусь… — прошептала она и зарычала, воткнув нож в доску снова — раз, два. Бешено. Яростно. Чтобы почувствовать металл, чтобы прочувствовать злость. А потом — исчезла в лабиринте, как призрак. Осталось всего семь врагов. Семь целей. Семь остановок перед финалом. Женщины не в счёт. Они уже выбрали сторону.

Сова шла — тихо, но с огнём в груди. Возмездие идёт. Оно уже в пути.

Спасский метался. По кругу, как бешеный волк в клетке. Он то подходил к трону — мощному креслу атамана с выбитыми подлокотниками — то отшатывался от него, не в силах сесть. В зале, откуда выветрился шум толпы, осталась только звенящая, удушливая тишина. И она давила. Она душила, будто невидимая петля.

Лжемайор подходил к телу Арушукова, злобно шипел сквозь зубы, как ядовитая змея, наклонялся, будто собирался плюнуть в мёртвое лицо. Потом резко разворачивался к бездыханному отцу Григорию, поднимал руку, будто хотел врезать ему по щеке, но замирал. Рука дрожала. Что-то сдерживало его. Может, остатки веры. Может, страх перед последним судом. А может — просто слабость, которую он не мог себе позволить признать.

Ярость накатывала, волнами, как горячая нефть — чёрная, плотная, удушливая. Но под ней пряталось бессилие. Жгучее, липкое. Константин Семёнович чувствовал, как трещит по швам придуманный им мир. Он строил его из страха, бензина и лжи — казалось, прочно. Но одна девчонка — черт бы её побрал! — выдернула кирпичик, и всё покатилось. Он был на вершине. Бог маленькой империи. Но теперь — только руины, и пыль в зубах.

Часть мужиков — лучшие, лояльные, злые — рванули за бензовозом. Несомненно, это дело рук мальчишки. Того самого. Из Рыбинска. Маленький говнюк с дерзкими глазами и дурной привычкой выживать там, где нормальный человек сдох бы трижды. Остальные — помчались за бабой.

За той самой сукой.

Он должен был прикончить её у стены. Ещё там. Когда она свалилась с крыши. Но он совершил ошибку. Она - живучая, как чёртова крыса, боевая, как волчица. И теперь она где-то здесь. В его логове. И уже льётся кровь.

Раздался выстрел. За ним стон. Ещё выстрел — и тишина.

Спасского передёрнуло. Он вскинул голову. Ударил по воздуху кулаком. Внутри всё клокотало — страх, злость, унижение.

— Вот же тварь! — прохрипел он. — Эта может испортить всю малину!

Он вспомнил, как она сражалась. Рядом. На крыше. Какое-то дикое равенство проскочило тогда между ними — будто не баба, а противник. Не щенок, а зверь. И Спасский это чувствовал кожей. И злился. И боялся.

Он в бешенстве пнул лавки. Тела Арушукова и Григория с глухим стуком рухнули на доски. Запах мёртвого мяса пополз по залу. Глаза Спасского налились кровью. Он выдернул «стечкин» из-за пояса. Сжал рукоять, как будто в ней была вся его власть.

— Хватит. — прорычал он. Шаг. Ещё шаг. И он нырнул в первый проход лабиринта — туда, где пахло сыростью, женщиной, местью и неизбежной расплатой.

Охота началась. И уже