Пространство - Джеймс С. А. Кори

был проекцией на тумане, а теперь туман сдуло ветром. Ничто ворвалось ему в грудь, в лицо. А позади выплывали в воздух красные и розовые спирали, серые и белые разводы: словно в воде расходились капли чернил. Комната наполнилась запахом ржавчины. Запахом крови. Кортасар сел на пол, подогнув под себя ноги, а потом с долгим влажным выдохом завалился набок. У него не было левой половины головы от челюсти до макушки. Сердце еще пыталось биться в открытом амфитеатре ребер, но человека не стало.

Они замерли в молчании. Дуарте поднял взгляд: увидел что-то, вызвавшее на его губах детскую улыбку – словно младенец заметил стрекозу и бессмысленно потянулся к ней. Трехо поставил сканер на кровать, развернулся и молча вышел из комнаты, увлекая за собой Элви. Илич тоже вышел, и за ним Келли, плотно закрывший за собой дверь. Все были бледны. Здание содрогалось под ногами в такт сердцебиению Элви. Она с трудом дышала.

– Ну вот, – сказал Илич. – Вот так. Так вышло. Просто так вышло.

– Майор Окойе? – позвал Трехо. Его темное обычно лицо было бледно-серым.

– В жизни ни хрена подобного не видела. В жизни, – выговорила она. – Дерьмо сраное.

– Согласен.

– Он знал, – сказала Элви. – Вот почему. Он узнал про Терезу. Вы ему говорили?

– Что – про Терезу? – не понял Илич. – Что он мог знать про Терезу? Она тут при чем?

– Не будем уклоняться, люди, – сказал Трехо, привалившись к стене. – Мистер Келли, не могли бы вы проводить верховного консула в другое помещение, пока мы здесь приберемся?

С тем же успехом он мог попросить слугу сунуть руку в мясорубку, чтобы проверить, работает ли. Элви не сомневалась, что Келли откажется, но лаконцы были особым племенем. Кивнув, Келли отошел на негнущихся ногах.

– Сделать заявление мы можем и без него, – продолжал Трехо. – Я могу выступить. Как его… военный представитель. Поблагодарить за предложенный пост, за оказанное мне доверие… в таком роде.

– Его надо пристрелить, – сказал Илич. – Не знаю, что это такое, но уже не верховный консул. Не представляю, что за черт, но единственно разумный способ с ним разобраться – всадить пулю в мозг.

Трехо достал свое личное оружие и, держа за ствол, протянул Иличу.

– Если вы думаете, что его это убьет, прошу.

Помявшись, Илич отвел взгляд. Трехо вложил пистолет в кобуру.

– Майор Окойе?

– Знаю, – отозвалась она. – Опять первоочередное задание. Сейчас же займусь. Но…

– Но?..

– Я помню, вы приказывали Кортасару дать мне полный допуск. Но я не уверена, что он послушался.

Трехо поразмыслил. За дверью что-то брякнуло. Потом раздался глухой удар, словно перевернули какую-то мебель. Им легче было бы перенести шум драки. Трехо, достав ручной терминал, вывел код и что-то в нем подправил.

– Майор Окойе, теперь вы – Паоло Кортасар. Если пожелаете жить в его комнате и носить его белье, добро пожаловать. Выясните, что он ел. Поищите в медкарте вензаболевания. Читайте письма к его чертовой бабушке, мне плевать. С этого момента он для вас – открытая книга. Только найдите в ней что-нибудь полезное.

– Сделаю, что могу, – кивнула Элви.

– И, майор? Я помню, что до этого назначения вы служили по гражданской части. Вы воспитаны не так, как мы, поэтому я кое-что поясню. Если вы скажете еще одно слово о сдаче империи… я отдам вас под трибунал и добьюсь расстрела. Идет война. Правила меняются.

– Понятно, – вздохнула Элви. – В последнее время они то и дело меняются.

– Видит бог, вы чертовски правы, – сказал Трехо и обратился к Иличу: – Полковник Илич, вы со мной. Составим черновик выступления.

Элви выходила из здания государственного совета как во сне. В кошмаре. Даже укусы морозного ветра стали не слишком реальными. «Это шок, – думала она. – У меня эмоциональный шок. Так бывает, когда на твоих глазах умирают люди».

В лаборатории доктор Очида помахал вошедшей Элви и огорчился, когда та не ответила. Она понимала, что надо бы задержаться, поговорить с ним, но не представляла, что скажет. В частной лаборатории – в ее частной лаборатории – Ксан с Карой в клетке коротали время за обычной игрой в слова. Когда она вошла, они прервались, но ни о чем не спросили. Не спросили, что с ней случилось.

На столе Кортасара остался недоеденный сэндвич в коричневой обертке. Элви выбросила его в утилизатор и открыла рабочий стол. Все отчеты и данные, которые накопила за эти недели. Разделив экран пополам, новым допуском вывела данные Кортасара. И свела оба окна в рабочие списки.

Его список оказался на сто восемнадцать пунктов длиннее. Элви ощутила что-то похожее на злость, что-то похожее на страх, что-то похожее на мрачную радость оказаться правой в очень дрянном деле.

– Каков мерзавец, – сказала она.

Глава 44. Наоми

Отрезок пути под ускорением был долгим и мучительным. Амортизатор распределял давление на каждый квадратный сантиметр ее тела, и все равно Наоми часами терпела боль. Облегчение приносили только паузы на еду и гальюн, а она не позволяла себе их затягивать.

Гелиосфера Лаконии была поменьше Сол, а из девяти планет пригодной для обитания оказалась лишь одна. И еще у одинокого газового гиганта насчитывалось от восьмидесяти до ста спутников – смотря где провести границу. За его орбитой вращались две крупные планеты и одна захваченная извне, чуть больше земной Луны, с ретроградной орбитой по крутой диагонали к плоскости эклиптики. Пять планет располагались ближе к солнцу, и вторая из них была ее целью – сердцем империи. Перевалочная база у газового гиганта и строительные платформы чужаков на орбите обитаемой планеты. Вот ее поле боя, и Наоми предполагала рассредоточить по нему все свои силы. На стороне врага она нашла главную опору Лаконии – «Голос вихря», «Восстание Шамаля», еще один такой же корабль и четыре истребителя класса «Предштормового».

В амортизаторе под ускорением она чувствовала себя почти такой же одинокой, как в грузовом контейнере. Время тянулось мучительно, зато принадлежало ей одной. Она изучала карты, пока не начала видеть их и с закрытыми глазами.

В глубине памяти ее поджидала Бобби. Воспоминания и привычка десятилетий, когда они дышали одним воздухом, пили одну воду, составляли часть одного организма, слили их воедино. И Бобби было что ей сказать.

«Такие кампании – это спор. Ты пытаешься в чем-то убедить врага. Уговорить на что-то. В данном случае ты внушаешь ему, что остаться на месте опаснее, чем двинуться на тебя. Чтобы это удалось, каждый урок должен подкреплять именно эту мысль».

* * *

«Мамматус»