Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

были отполированы до матового бархатного блеска. Их форма была простой, но на каждой был выгравирован едва уловимый, скупой узор, напоминавший не то переплетение корней, не то морозные узоры на стекле.

— Это… — он смотрел на запонки, потом на неё, удивление на мгновение потеснило усталую суровость.

— Я нашла их в одной из лавок в старом городе, — тихо сказала Лидия. — Недалеко от того места, где стоял наш… мой дом. Мастер сказал, что серебро — это старое, ему лет сто. Оно помнит этот город другим.

Она сделала паузу.

— Я подумала, тебе надоели все эти гербы и родовые символы. Надоело быть заложником своего имени. Возможно, теперь у тебя появится что-то твоё. Что-то, не принадлежащее именно тебе.

[ image6 ]

Он перекатывал запонки в ладони, ощущая их неожиданную тяжесть и приятную прохладу. Это был подарок-освобождение. Намёк на то, что личность можно отделить от наследия. Что у него может быть что-то своё, выбранное для него ею. Это было самое искреннее и уместное признание, которое он мог получить от неё.

Он смотрел на её лицо, освещённое мелькающим светом. На её усталые, но спокойные глаза.

Медленно, не сводя с неё взгляда, он снял с манжеты те массивные золотые запонки с гербом Бродских, что Лилит подарила ему на совершеннолетие. Щелчок застёжки прозвучал отчётливо. Дмитрий положил их в карман жилета, словно сбрасывая с себя нечто тяжёлое. Затем его движения были точными и уверенными, он вдел новые, тёмные запонки.

— Спасибо, — наконец сказал он, и это одно слово значило гораздо больше, чем простая благодарность за подарок. Оно значило: «Я принимаю этот жест».

Он не отпустил её руку до самого конца пути, и холодное серебро на его манжетах постепенно согревалось теплом его кожи. Они ехали домой. В их дом. И груз обмана и ярости, что они везли с собой, теперь уравновешивался этим тихим, личным ритуалом и общим пониманием, которое было дороже любых громких слов.

Евгений Рудашевский

Эрхегорд

Сумеречный город

Роман

Глава 1

Багульдин

Наш мир безграничен. Невозможно классифицировать и тем более посчитать дикие и разумные существа, его населяющие. Нравов и легенд в нем не меньше. Каждое новое предание уводит вдаль, к прежде неведомым краям. Посвятив всю жизнь путешествиям, вы так и не достигнете предела обитаемых просторов, даже не услышите о нем, а все встречные земли будут особенными, не похожими ни на одну из пройденных вами земель.

«Поучение о разнообразии народов». Гаон Свент из Ликинора

Прошло три года с тех пор, как я покинул родной дом. Цель моих странствий была близка. Сейчас, когда восточная граница Земель Эрхегорда осталась позади, можно было ненадолго забыть об опасностях, с которыми я столкнулся на пути в этот край. Однако воодушевления я не испытывал. Отчего-то сейчас, сидя на циновной козетке в приемном зале, я думал лишь о теплых подушках на вааличьем пуху (они ждали меня в «Нагорном плесе»). Впрочем, настоящих причин для воодушевления пока что не было. Приблизившись к цели, я теперь должен был идти вслепую, не зная, в каком направлении сделать следующий шаг. Это не могло не удручать.

– Комендант лично возьмет у вас письма, – предупредил меня стражник.

Привстав, я коротко кивнул и вновь тяжело опустился на козетку. Стражник остался в дверях и больше не проявлял ко мне интереса.

Кроме нас двоих, в приемном зале никого не было. В центре на возвышении стоял трон наместника. Вдоль стен тянулись пустые лавки для гостей. С высоты крестового свода опускалась громоздкая, вырезанная из монолитной глыбы карнальского камня сферическая люстра. От нее в разные стороны тянулись крепежные цепи, каждую из которых держали потолочные изваяния воинов – они потонули в нервюрах, застыли в напряжении всех сил.

Запрокинув голову на твердый подголовник, я старался побороть сонливость. Вспоминал, как еще этим утром ехал через горные поля, не зная, когда доберусь до стен Багульдина, да и смогу ли вообще до них добраться.

Кажется, я проникся всеобщим унынием. По телу растекалась слабость. Окруженные туманом, всеми позабытые, жители Багульдина – от простых булочников на Ярмарочной площади до гвардейцев в парадной форме на входе в ратушу – погрузились в липкое оцепенение. Их не тревожили ни события последних недель, ни слух о гибели очередных гонцов в Целиндел.

Еще в Харгое, приграничном городе, меня предупредили, что путь к Багульдину опасен. Год назад подходы к нему стало затягивать туманом. Поначалу сообщение продолжалось без помех, а в прошлом месяце, когда туман окончательно сгустился, пропало сразу два посыльных разъезда. Узнав, что я тороплюсь и не намерен задерживаться на границе, местный распорядитель посоветовал не съезжать с брусчатки, ориентироваться на сигнальный огонь Багульдина и вручил мне связку служебных писем, которую должен был забрать ближайший разъезд.

– Зачем рисковать своими людьми? – пояснил распорядитель, заметив мое удивление.

– А если я потеряюсь в пути?

– Это будет прискорбно.

– Прискорбно… – тихо повторил я, когда Харгой остался далеко позади, а вокруг меня, несмотря на ранний час, повисли бледные сумерки – так началась мгла.

До Багульдина я добирался больше трех суток. В прежние дни, по словам распорядителя, этот путь даже у груженых подвод занимал около восьми часов. Причиной моей медлительности были туман и путаные изгибы дороги.

Въехав на косогор, я был вынужден остановиться. Спустился с козел, зажег масляный светильник на гартолле[1] и дальше вел лошадей за повод. Когда излучина дороги становилась слишком крутой, приходилось со всей силы тянуть их в поворот.

Туман позволял без страха смотреть в обрыв, начинавшийся сразу за обочиной, но я поднялся высоко и понимал, что там – гибельная пропасть.

Это был странный сухой туман. Словно клубы дыма, только ничем не пахнущие, не тревожащие глаза. В нем было тепло и по-своему уютно. К тому же он поглощал звуки – в нем пропадали и цокот копыт, и скрип рессор. Я погонял лошадей криком, но едва слышал самого себя. Чувствовал, как под ногами перекатываются камешки, но не различал ни скрежета, ни даже простого шороха.

Свет фонаря не мог пробиться через мглу. Гартолла катилась в тесном, мутном куполе света, и я не сразу заметил, что подъем закончился. Косогор сменился прямой дорогой. Ехать стало проще, но о том, чтобы вернуться на козлы, не могло быть и речи. Я теперь едва различал дорогу под ногами и должен был