"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

— А твои глаза — красные, — произнеся эту фразу, он удивился сам. — У тебя глаза красные? Как это?

Волков, как и нечисть, обкладывают кумачовыми флажками. Волки это дело очень не любят. Но у них цвет глаз — какой-то желтый. А в темноте кажется красным. Может быть, так дело обстоит и с Ленкой? Так не похоже она на волка — кое-чего не хватает. Шерсти на ушах, например. Тогда — нечисть. Разве это возможно?

Последний вопрос, вполне вероятно, он задал вслух, потому что Пленка на него ответила:

— Возможно. Нечисть достаточно спокойно уживается с людьми ли, с великанами ли, да хоть с кем. Это метелиляйнены не могут. Они не терпят фальши и обмана. Поэтому-то они и обречены на вымирание. Кончилась их эра, они теперь словно не от мира сего. Ты уж не обессудь, что проверяла тебя на твою породу. Места у нас совсем дикие, людям здесь делать нечего. Может быть, это Горыныч кого на старости лет нанял мужа моего извести.

— Змей Горыныч? — на всякий случай переспросил Илейко.

— Он самый. Племянник мой.

Лив совсем запутался: Святогор живет с нечистью, при этом еще и воюет с кровным родственником жены, да, вдобавок, является авторитетом среди знающих честных людей. Получается, Святогор совсем не святой, просто живет при святом месте. Настоящими святыми могут быть только люди, бросившие к чертям собачьим все блага, предлагаемые им, в том числе — и нечистью, и живущие, творя только добро. Будучи отшельником, это делать не очень сложно. Зачем же тогда попы объявляют святыми всякую дрянь, сколотившую себе имя и состояние на горе и страданиях остальных людей? Наверно, для того, чтобы не отстать от жизни, которая, в свою очередь, диктует свои законы, свою корысть.

— Послушай, Ленка, а какая корысть у твоего мужа быть здесь? — спросил он.

— Никакой, — ответила та. — Поэтому он и есть Святогор.

В это время на крыльце раздались шаги, уверенные и хозяйские.

— Кто же это у нас гостит? — с порога спросил, пряча улыбку в усах, совершенно седой великан, еще не видя человека.

— А откуда ты знаешь? — словно бы расцвела Пленка, тоже улыбаясь.

— Так ты его хоть в карман посади, а я все равно учую. По запаху.

Илейко, будучи за углом печи, озабоченно поднял руку и понюхал у себя под мышкой. Что же такое — метелиляйнены, как собаки, людей за версту чуют?

— Он просто лошадь мою заметил, — сказал лив, выходя из своего угла. — Здравствуй, Святогор!

Потом они не спеша обедали, в то время как Пленка им прислуживала. Святогор казался довольным отчего-то, словно сделал для себя, наконец-то, какой-то важный вывод. Даже привет и наилучшие пожелания от Мики Селяниновича на фоне этой скрытой радости никак не проявились. Пленка, чувствуя настроение мужа, вся светилась. Мужчины пили бражку, а хозяйка, нисколько не чувствуя себя лишней, рассказывала им про цвета и оттенки.

— У черного, либо белого цвета нет своих оттенков. Все просто, — говорила она. — С другими цветами все обстоит не так. Особенно с синим (sininen, в переводе, примечание автора). Что бывает синим?

— Море, — сказал Святогор.

— Небо, — добавил Илейко.

— Глаза, — вставил метелиляйнен.

— Тоска, — не сдавался лив.

— Нет, — возразила Пленка. — Тоска — она зеленая.

Наступила пауза. Илейко думал, но ничего не думалось. Хотел сказать "иней", но сдержался: пускай в этой замечательной и познавательной игре в слова выиграет семейный коллектив.

— Эх, вы, — промолвила хозяйка, впрочем, без всякой укоризны. — Самое главное-то вы и не сказали. Синяя — это птица. Птица счастья.

— Ура, — ответил Святогор, разливая бражку.

— Птица счастья завтрашнего дня — выбери меня, — добавил лив, прислушиваясь к своим ощущениям: рыба в желудке начинала бить хвостом, плавая в море браги — кружки здесь были серьезными. Конечно, все цвета взаимосвязаны. Вон, радуга-дуга какая красивая! Красный плавно и незаметно переходит в синий. А при наложении друг на друга всегда можно получить черный.

— Синий — это единственный цвет, который присущ счастью. Тогда зачем же слэйвины допускают и настаивают на его дроблении? Оттенки есть у всех цветов, но не все из них имеют названия. Их название "голубой" даже не переводится ни на какие прочие языки. Чтобы привнести дополнительную мерзость в понятие "счастье"? Чтобы людям казалось, что в каждом счастливом моменте обязательно есть гадость?

— Какая мерзость и гадость, Пленка? — поинтересовался Святогор.

— Погоди, они обязательно привяжут к этому слову нечто постыдное, нечто отвратительное, нечто неестественное.

— Зачем? — удивился Илейко.

— Да затем, — печально улыбнулась хозяйка. — Чтобы отвратить всех вас от истины. Чтобы само понятие Птицы-счастья приобрело дурной оттенок и, в конце концов, укрепилось в сознании: счастья — нет. А раз его нет — нет и Надежды. Без надежды человек жить не может. Он ее будет искать, даже там и у тех, кто по сути своей занимается как раз обратным: убивает ее своей ложью.

Наступило молчание. Святогор, откинувшись на спинку своего персонального, сделанного из дуба, высокого кресла с улыбкой смотрел на супругу. Пленка, присев на краешек скамьи рядом с Илейко, рассматривала свои руки, будто пытаясь найти в них, изящных и ухоженных, какой-то изъян. Ливу в ногу под столом что-то ткнулось. Он осторожно, боясь совершить лишнее движение, отклонился и увидел обыкновенного мохнатого кота пестро-серой масти. Кот, обнаружив запах нового для себя человека, увлеченно бодал лбом, прижав уши, его ногу. Илейко, сразу же улучив момент, наступил другой ногой животному на хвост.

— А! — закричал кот, выдернул из-под давившей пятки свой хвост и, едва не перевернув скамью, убежал к двери. Там он сел, злобно огляделся по сторонам и начал вылизываться.

Пленка вздрогнула от неожиданности, поймала взгляд мужа и, не выдержав его, рассмеялась.

Илейко в мыслях обозвал себя нехорошим человеком и приготовился извиняться за обиженную животинку.

Но на поведение кота никто не обратил внимания, да и сам он, вызывающе задрав хвост, важно ушел куда-то вон.

— Переведи, — дождавшись, когда супруга отсмеется, сказал Святогор.

— Ну, а что тут переводить, — ответила Пленка. — Надежду человек дает себе сам. Если за него это делает кто-то другой — то это обман. Когда-то герцог Готфрил Бульонский, граф Раймон Тулузский да герцог Боэмунд Тарентский с сотоварищами поскакали в Палестину, всех муслимов погнали с Иерусалима, вернулись домой, овеянные успехом и отягощенные богатством. Они никому ничего не обещали, они надеялись на себя. И все получилось самым лучшим образом. Позднее, кто бы ни брался за эти самые Крестовые походы, наобещав с три короба, вел за собой